Тайный год. Неизвестный дневник священника - Архимандрит Спиридон (Кисляков)

что им нет числа! Они принадлежат к величайшим грешникам. В этот грех входит целиком всякая присяга. Все они, точно больные, только что вставшие от долговременной болезни, чувствуют себя весьма слабыми, безжизненными, бледными, так внутренняя их скорбь, сердечная тоска, соединенная с невыразимым отчаянием, поражают их. Плач их громче самого сильного грома. Господь судит их по всей строгости своей божественной правды и низводит их в геенну огненную. Созерцая это, я говорю себе: велик этот грех, он есть открытое предательство Господа и низведение Его на степень жалкого раба. Ибо грехи твари, все космическое зло имеют двоякую цель: первая цель – низвести Бога на степень раба для обслуживания земных эгоистических интересов, вторая же их цель – открытая прямая брань против Бога: брань последняя как синтез грехов в их целом, как стремление уничтожить и упразднить Бога.

С быстротою молнии Божие правосудие от сих грешников переходит на любостяжателей; к ним же относятся и сребролюбцы, и все рабы богатства. О, как же их много! Скорее можно счесть капли большого ливня, снежинки, падающие в зимнее время, чем этих несчастных грешников. Среди них много христианских священнослужителей и иноков. Все они истаивают и вздыхают от страха. Их без слез нельзя созерцать. Они своим отчаянным плачем устрашают всех грешников. До моих ушей доходят страшные их проклятия своей прошлой земной жизни; они проклинают всякое богатство, всякую ценность в мире сем. Нет сил ни видеть, ни слышать их! Господь как будто всю силу суда Своего применяет исключительно только к ним одним. Он каждое движение их воли, ума, мысли неоднократно взвешивает, Он с такой же самой тщательностью исследует и обозревает их жизнь, с какой ученый биолог рассматривает через микроскоп только что найденную им новую бациллу.

Почему так строго, так беспощадно и так тщательно Господь Бог рассматривает тот или другой грех в грешнике и безжалостно судит его? Только потому, что каждый грех есть величайшее зло, а последнее есть вражда против Бога, в чем и заключается всяческая погибель твари. И вот Господь Бог, желая окончательно спасти мир как Свое создание и стремясь к тому, чтобы все тварное было соединено с Ним в таинстве боговселенской личности всего богосущего «Я-Мы-Я», Он теперь всю тварь так строго исследует и все в ней подвергает усиленной сортировке, чтобы все злое, все испорченное предать очистительному огню своей божественной любви. [Любви], которая в грешниках вызовет величайшее покаяние, от которого и сама богоотчужденность совершенно испепелится и уничтожится, и только тогда будет во всем боговедение, богообщение и богопребывание, и тогда будет Бог все во всем. Аминь.

11 августа. [Суд над чревоугодниками, блудниками, прелюбодейцами]

Утро. В двенадцать часов дня я опять начинаю созерцать суд Господень. И вот я вижу, как Господь судит чревоугодников-сластолюбцев. Их многое множество! От великого страха и ужаса они потеряли всякий вид: они сильно бьются, точно одержимые черной болезнью. Видеть их – это значит видеть умирающей самую смерть! Так они страшны, так они жалки и так они несчастны! Правосудие Божие, точно электрический ток, вызывает у них невообразимое отчаяние. Господь Бог все их существо зорко обозревает Своим всеправедным оком и находит их скверными и мерзкими, и осуждает их в тартар. Да, думаю я, грехи эти велики в очах Господа, пострадавшего за людей на кресте. Грехи эти являются заменою для грешников Царства Божия, заменой для них сущности блаженства Господня, заменой для них сладостного причастия Самого Триипостасного Бога. А это все значит одно: замена для себя Бога брашнами мира сего. Удивительное дело – грех! Он, в какой бы форме ни являлся, по существу своему есть отрицание Бога и обоготворение себя. Другими словами: он есть человеческое притязание на низвержение и уничтожение Бога и возведение себя на Его место. В общем, всякий грех есть революция против Бога.

Вслед за этими грешниками суд Господень расправляется по всей строгости божественного Христова правосудия с блудниками. Их так много, что если бы счесть песчинки пустыни Сахары, то последних оказалось бы вполовину меньше, чем этих грешников. Среди них есть много священнослужителей, иноков и инокинь. Они так страшно плачут, что мне кажется, едва ли другие грешники так плакали, когда Христос судил их. Суд Господень строг к ним, он подвергает их самому тщательному, неоднократному рассмотрению и выносит им осуждение в геенну огненную.

За ними правосудие Господне разражается и над прелюбодейниками, над кровосмешателями, над растлителями тела, над грешившими с другою плотью. Их очень много, но далеко меньше, чем других грешников. Все они от величайшего ужаса все более и более омрачаются, становятся темными, мрачными, от них исходит какое-то зловоние вроде трупного запаха. Даже больше того, вроде запаха от выделения железы вонючки: они кривляются, ломаются, падают, рыдают, вопят, оскаливают зубы, раскрывают рты, сжимают кулаки, качают головами, бьют себя в грудь, проклинают себя и всю свою жизнь и просят себе смерти.

В это безвременное время суда Господня над сими грешниками вся тварь, явившаяся на суд Христов, задергивается каким-то облаком. И только слышу такие тяжелые вздохи, что я совершенно проникаюсь ужасом и страхом, и весь переполняюсь как бы смертью в себе самом, и уже не могу удержаться на ногах. Я падаю и начинаю молиться. Господь осуждает этих грешников на богоотчужденность. Тут я глубоко задумываюсь. Мне хочется знать, прежде всего, причину этих ужасных плотских грехов; а затем и значение их по отношению к правде Божией.

И вот я, размышляя об этом, прихожу к следующему выводу. Причина этих величайших грехов, во-первых, среда, ее соблазны, близкое соприкосновение с теми субъектами, с которыми подобные грешники имели связь, во-вторых, невежество, отсутствие христианского воспитания детей, в-третьих, наследственная предрасположенность к половой извращенности, в-четвертых, извращенность как душевная болезнь. К душевно больным я, без всякого сомнения, отношу и всех тех, кто имеет влечение не к живым телам, а даже к мертвым, как, например, к разным статуэткам, куклам, к растительному миру и трупам. Последних [извращенцев] мне приходилось видеть и знать на каторге. Что же касается чувств и мыслей по поводу таковых извращенностей, то от них почти никто не свободен; а это есть соблазн уже не среды, а культуры. Из этого можно заключить, что такое сама по себе культура и куда она влечет за собою все человечество. Значение же этих грехов, по моему мнению, в отношении Бога есть внутреннее обвинение Его в несправедливости к твари. Размышляя об этом, я чувствую в себе какую-то щемящую тоску, жуть, от которой возникает отвращение к