Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

— У вас в самом деле какие-то неприятности, сударыня? Могу ли я вам чем-нибудь помочь? Правда, в Петербург я прибыл не так давно, до этого служил по губерниям — но кое-какими знакомствами, разумеется, обзавёлся. Вы только скажите, я готов сделать для вас всё, что потребуется.

— Благодарю вас… Фёдор Иванович, — с некоторым замешательством ответила Анна. — Не думаю, что мои дела так уж плохи, как представляется госпоже Лялиной. Я… Я всего лишь дожидаюсь, пока моя тётя вернётся из путешествия…

— Так, моя милая, вас же ограбили! — напомнила Аграфена Павловна. — И идти вам было бы некуда, если бы не я.

— Ограбили?! — потрясённо переспросил «рыцарь». — Вас? Да это же неслыханная низость! Женщины, подобные вам, рождены для поклонения и восхищения! Если вы укажете мне место, где это произошло, я немедленно натравлю полицию на этих негодяев! Они недостойны называться людьми!..

— Не стоит, право, — трудом прорвалась Анна сквозь поток праведного гнева. — Ридикюль мне вернули, ну а деньги…

— Деньги! — воскликнул Теодор. — О чём вы говорите? Такая красавица как вы не должна даже знать такого слова и вообще думать об этом! Вот. Аграфена, возьмите это в счёт платы вашей прекрасной квартирантки.

Он вынул несколько купюр — Анне не было видно, какого достоинства — и положил на край стола. Лялина быстро сгребла деньги и спрятала, а постоялице мимоходом шепнула на ухо: «Ну, что скажите? Я ведь говорила, он — рыцарь!»

Графиня Левашёва решительно не знала, как себя вести и погибала от неловкости. Это с чего же кузен хозяйки вдруг вздумал за неё платить? Всё произошло так быстро, она и возразить не успела; к тому же деньги отдали не ей, а госпоже Лялиной! Не могла же Анна выхватить ассигнации из её рук? Лялина и Теодор — родственники, они могут и сами разобраться!

— Не смущайтесь, сударыня! — сверля её глазами, заявил «рыцарь». — Моя натура такова, что я никак не могу пройти мимо прелестной женщины, если она в беде. О, мне надо было родиться не в наш холодный, циничный век, а во времена короля Артура, когда во славу прекрасных дам сражались на турнирах, и бились не на жизнь, а на смерть!

— Поля, принеси-ка нам шампанского! Бутылка в погребе, — велела Аграфена Павловна; девушка поспешно выскочила из-за стола.

— Фёдор Иванович, вы уж, пожалуйста, простите, но я не могу позволить, чтобы вы платили деньги за квартиру вместо меня, — Анна всё-таки твёрдо решилась вернуть «рыцаря» с небес на землю. — Вы очень добры, но мы почти незнакомы: вы видите меня в первый раз. Коли угодно, можете помочь госпоже Лялиной с её приютом — и это будет даже очень кстати. А за себя я буду платить сама.

Теодор выслушал её отповедь с удивительным смирением и кивнул.

— Вы правы, сударыня! — он развёл руками. — Я знаю, что бываю смешон с этими своими порывами… Ну тогда мы договоримся, что те деньги и правда пойдут для приюта. Но скоро мы с вами сделаемся друзьями — и тогда вы не преминете обратиться ко мне, коли вам потребуется помощь! Обещайте!

Сейчас он говорил совсем другим тоном, не напыщенным, как минуту назад, а естественным и слегка смущённым; Анна почувствовала, что этот человек стал ей более симпатичен. Она улыбнулась ему в ответ.

— Ну, дорогие мои, давайте же поговорим о более приятных вещах, чем деньги и долги, — попросила хозяйка, разливая шампанское по бокалам. — В любом случае, Теодор, я тебе страшно благодарна. Расскажи, приобрёл ли ты тот элегантный тильбюри, о котором говорил в прошлый раз?

***

В середине зимы князь Полоцкий вернулся, наконец, в любимое поместье у истока реки Тосны. Там, в долине, обрамлённой орешником, дикой смородиной, лесным крыжовником и лиственницей находился Волчий Стан — дом, напоминающий крепость и окружённый парком, похожим на лес. Это была его старая привязанность. Никто, кроме Данилы, не знал, что князь купил Волчий Стан ещё сто лет назад — да и гости бывали тут нечасто. Вернее сказать, никто из его городских приятелей сюда и не заезжал, и даже не знал об этом лесном убежище. До ближайшего жилья лежал долгий путь через леса.

Петербургских друзей и знакомых Всеслав, бывало, приглашал в уютную и благоустроенную усадьбу к северу от Петербурга, недалеко от Сестрорецкого разлива. Там был большой светлый дом с колоннами и широким подъездом для карет, там находилось большое хозяйство: поля и угодья, фруктовый сад, огороды, конюшни. Здесь же, в Волчьем Стане он мог чувствовать себя свободным от условностей и вечных оков светской жизни.

Сюда, в эту глушь, по приказу Всеслава, Данила должен был доставить Анну, чтобы спрятать её от глаз мужа и мачехи. Во время скачки через лес князь Полоцкий думал, что, разумеется, несправедливо было бы оставлять почти уже совершившееся преступление безнаказанным. Владимир Левашёв и его тёща — убийцы. Всеслав до мельчайших подробностей запомнил рассказ Анны и понимал, что свидетелей, кроме горничной, у них нет. Лакей Левашёва Денис ничего не скажет: для него доказать вину барина означало признать и своё прямое соучастие; чтобы избежать каторги, Денис будет выгораживать Левашёва до последнего. Что касалось Любы, то на неё тоже не было особой надежды: если бы она не боялась и хотела помочь Анне, то сразу пошла бы к ней и рассказала всё как есть. Но Люба молчала — тогда что же остаётся? Не станет ведь он рассказывать в полицейском участке, как учуял на ботинках и платье графини Левашёвой запах колдовского зелья, а несколько дней спустя самолично разрывал клыками убивающий её шерстяной шнурок?!

Хотя… Какое ему, Всеславу, собственно, дело до дальнейшей судьбы семьи Левашёвых? Он выполнил просьбу Златы, увёз Анну из Петербурга и спрятал; теперь ни одна живая душа не узнает, где находится графиня. Когда же Полоцкий отыщет Злату — любимая наконец-то сможет обнять дочь и загладить свою вину перед ней. И тогда — Всеслав надеялся на это всем сердцем — всё станет хорошо. Возможно, и Злата всё-таки перестанет выбирать между миром людей и нелюдей, примет его образ жизни, выйдет за него замуж; если она захочет, они даже обвенчаются в церкви, и Злата обретёт покой…

— Ваше сиятельство… — Данила возник перед ним так внезапно, что конь Всеслава всхрапнул и попятился.

Полоцкий едва не выругался, но, разглядев в сумерках зимнего вечера лицо управляющего, понял: что-то не так.

— Государь! Нам, верно, в Петербург возвращаться надобно скорее.

Немного позже не рассёдланный вороной неспешной рысью приблизился к воротам