Витебский вокзал, или Вечерние прогулки через годы - Давид Симанович

план урока?.. Кажется, есть… Тогда все в порядке…". Я спрашиваю. Ставлю отметки. Объясняю. У меня сегодня - Максим Горький. Говорю о значении его творчества. Остается время. Я его специально оставил, как и на предыдущих уроках, на "пятиминутку". Наполняю ее чем-то, что не входит в программу: стихами, сообщениями, разным. Показываю ребятам "Огонек" с портретом Сергея Есенина. Ему исполнилось бы 60. Произношу короткую, но пламенную речь о поэте. И как хорошо глянуть в окно - там: "Отговорила роща золотая березовым веселым языком…" Ребята слушают, разинув рты. А завуч, кажется, в ужасе. Так и есть!.. После урока она распекает меня - гневно, по "законам педагогики": "не проведено закрепление материала", "не имели права", "запрещенный поэт", "урок насмарку"… Я выслушиваю, что-то пытаюсь ей объяснить и говорю: "Пятиминутки буду продолжать…".

17 октября. Какие дни наступили! Как я мечтал об этом!.. Телеграмма Симонова: "С первой всесоюзной публикацией! Надеюсь и верю в доброе будущее! Счастливой дороги!". Телеграмма Ильичевой: "Стихи опубликованы в десятом номере "Нового мира". Срочно сообщите свое имя-отчество полностью"… Из Союза писателей СССР: "Вы являетесь участником III Всесоюзного совещания молодых писателей". И - "Новый мир" - десятый номер! Три страницы моих стихов! От "Весенней сказки" до "Разлук". Ура! Ура! Ура!

30 октября. Сколько телеграмм - поздравлений! Но они не в сумке почтальона… Всё из Минска и Москвы через Лиозно передается по телефону на Крынковскую почту. А оттуда звонят в школу… А в результате я слышу тексты, перевранные, полуграмотные… Рем и Славка прислали "Сонеты" Шекспира в переводах Маршака. На титульном листе: "От скромных почитателей Симановича и Шекспира в дни их опубликования. (октябрь, 1955 г.)" Рем навестил "опального поэта в Крынковской ссылке". Правда, не такой уж я опальный, да и Крынки - вовсе не ссылка… Но Рем сказал, что не в таких условиях должен жить "поэт, которого благословил Симонов и напечатал в "Новом мире"… Я с ним не согласен… У меня как будто все складывается хорошо: и поэзия, и учительство.

15 ноября. В ответ на письмо из Москвы комиссии по работе с молодыми отправил для обсуждения на Всесоюзном совещании 30 стихотворений. Может, и не стоило столько посылать, слишком много поводов будет для критических зацепок, но захотелось побольше…

30 ноября. Новомирской радостью поделиться здесь не с кем… А какие в номере авторы: Томас Манн, Альберто Моравиа, Н. Заболоцкий, Мих. Луконин, Г. Троепольский, П. Антокольский. А из молодых - Евг. Евтушенко и я… И тираж - 140 тысяч!

25 декабря. Сугробы! Какие сугробы! Я таких никогда не видел. Кажется, все крынковские домики потонули в них… Нет, еще не потонули: виднеются чуть-чуть крыши. А я без шапки. Мерзнут уши. Холодно. Но добегаю до клуба. Снова смотрю старенький фильм. Потом остаюсь на танцы. Ах, эти танцы!.. Я не ухожу, потому что уже спят мои хозяева и их дети. Я не ухожу, потому что здесь Лиля. Мы сейчас все вместе пойдем. А потом я останусь наедине с ней и провожу ее домой. И постоим чуть-чуть у крыльца и попрощаемся. И я не скажу ей, как мне одиноко. И она ничего не скажет. А будем вести себя, как два молодых оптимиста, которым так хорошо жить на белом свете…

Уже прибежал домой… Проверяю тетрадки и улыбаюсь, читая сочинения ребят: "Из-за своей детской неосторожности Петю Ростова сразила вражеская пуля", "Кутузов умело руководил всей Советской страной", "Безухов был в хороших отношениях с Наполеоном, но хочет его убить".

31 декабря. Заканчивается мой Звездный год. "Новый мир" со стихами, написанными еще в студенческие дни. Поздравления Симонова и редакции. И еще одна телеграмма, которая совершила путь из Минска в Наровлю, а уже потом ко мне в Крынки… Симонов и "Новый мир" предложили мою кандидатуру на Всесоюзное совещание молодых. И меня надо включить в белорусский список, добавить фамилию к той группе, которую предлагал Минск. Но никто не знает моего адреса. А Шамякин вспомнил, очевидно, что мы - земляки, с Гомельщины. И вот в Наровлю полетела телеграмма. Получив ее, моя мама, ничего не меняя, отправила мне, добавив только одно слово в конце. И я получил телеграмму с подписью "Шамякин-мама"…

1956

5 января. Сегодня еще одна телеграмма: "Вы являетесь участником Всесоюзного совещания молодых писателей. Просьба быть Москве 9 января. Расходы оплачивает Москва. Калачинский". В школе я договорился, тем более, что мои дни совпадают с каникулами. Зато с районо договориться не удалось. Зав. районо сказал: "Каникулы для ребят, а учителя должны работать и присутствовать на конференции и выступать на секциях с докладами"… Короче: не отпустил. Но я, конечно, все равно поеду!..

9 января. Москва. Дом культуры "Правды". Все начинается очень просто - входят писатели разного роста… Узнал длинно-седовласого Степана Щипачева, солидного полнотелого Николая Тихонова, худого быстрого Алексея Суркова, который открывает совещание… Всего нас аж 356!.. Длинный доклад Василия Ажаева "Молодые силы советской литературы и задачи Союза писателей СССР в области воспитания молодых литераторов". Ажаев маленький, очкастый говорил 4 часа… Когда входили члены президиума, им даже не аплодировали. Но как только вошел Михаил Шолохов - зал встал и долго хлопал. А он приложил руку к сердцу. Сел и ему что-то зашептал Сурков, Шолохов улыбнулся и закивал головой… А по залу уже идет послание Шолохову: "Все участники совещания просят Вас, дорогой Михаил Александрович, выступить…" И наши подписи. Дошло до адресата - он приподнялся, развел руки, как бы обнимая нас всех… Кажется, сухой доклад Ажаева никто не слушает - болтают, острят и что-то сочиняют, передавая друг другу записки: "Средь сотни наших молодых - полсотни лысых и седых". "И кучу юных олухов с трибуны обнял Шолохов…"

10 января. Сегодня совещание открыла милая Вера Панова (люблю ее "Спутники" и "Сережу"). Доклад критика Александра Maкарова "Творчество молодых советских поэтов". Снова перечисления, "обоймы" фамилий без особого анализа, а ведь известный критик. В ряду тех, кто "в гуще самой жизни и подпитывает ею свое творчество" мелькнул и я, "учитель со станции Крынки"… В президиуме Сурков треплется с Тихоновым, Долматовский не знает куда деваться, то читает, то склоняется так низко, что не видно из-за стола, Вера Панова перебирает записки, которые слетаются к ней из зала, вытирает нос и подпирает руками подбородок… Макаров заговорил более страстно о