Клуб любителей фантастики, 2005 - Андрей Николаев

Вот тут-то и проявились наследственное разгильдяйство мужиков и — как бетонный противовес — щепетильная организованность женщин.

Те быстренько подбили идеологическую планочку о чистоте вида, о женщинах-прародительницах, курицах и яйцах, ну и все в этом роде. Умело захватили несколько метеоспутников на околоземной орбите, припаяли к ним гипноизлучатели эти самые и стали ждать. Понимаете, насколько все просто?

А наши-то орлы! Стали вопить на каждом углу диким голосом, что, мол, безобразие, куда смотрит ООН! А в ООН, между прочим, уже спокойненько так работали женщины-идеологи с шикарными бедрами — поэтому со всех ассамблей пачками выносили скрюченные от старости трупики в галстуках. Но и тогда еще не понял наш брат степени опасности. Мы разводили демагогию, выгоняли на улицы танки, поднимали в небо воздушные армады — мы, по нашему же убеждению, вели священную войну с феминизмом, а дамы просто раздевались. И одно выступление голой дикторши по национальному телевидению сводило на нет старания наших многотысячных армий! Как же! Разве командный состав, измученный бромным чаем, пропустит такое шоу?! Казармами мер мужик, батальонами! Дивизиями лапти откидывал!

Конечно, нашлись умные люди, которые пытались объяснить, что не надо, мол, на баб-то голых глядеть! Куда там… Мы дохли, но хотели. Мы хотели и дохли!

Были во вражеском лагере, так сказать, противницы режима. Но что они могли сделать? Утешить дяденьку какого-нибудь? Приласкать? Так у них же на руках дяденька и давал дуба…

С тех неспокойных пор минуло два века. Все изменилось: Стэфанская давно померла, никто уже не бесится, не воюет. Нас, по разным причинам выживших, отловили, вкололи в зад какую-то вакцину и отпустили — так что теперь мы, в принципе, можем сколько угодно на поработительниц наших таращиться. А толку? Ну, бывает, конечно, выпадет какому-нибудь счастливчику попасться охотнице с не до конца атрофированным половым рефлексом. Такой некоторое время припеваючи живет. Потом либо на чучело, либо на волю — все зависит от темперамента хозяйки.

Пробовали мы, конечно, пару раз бунтовать. Быстренько по рогам наполучали и утихли.

Живем, где придется. Летом-то просто, шалашик соорудил и знай себе уди рыбку. А вот зимой беда… Кто в лесах берлоги строит, кто на юг уходит. Ну а некоторые вон, оказывается, в «Парке русского периода» клеточку урвали. Только в неволе-то мужик тоже ведь дохнет.

А вообще, странно все как-то получается. Силы воли нам, наверное, не хватает и организованности. И еще чего-то, раз до такого баб довели…

— Карасик готов вроде, — прерывает мои размышления Васька. — Жрать давай.

Александр Матюхин

ЗАКАТ

НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

…И когда пришла Земля к финалу своему, когда рухнул с неба огненный дождь и снег упал на голову (вот парил-ка-то была!!), в общем, во времена далекие, до которых нам, увы, в виду некоторой нашей физиологической ущербности недотянуть, случилась история…

Петр Игнатьевич Остермах оставил в плазмере всего один заряд. Для себя. Остальные тридцать он израсходовал в пустыне Гоби, где охотился на одичавших киборгов, в надежде, что на него снизойдет вдохновение. Вдохновение снисходить не собиралось. Поэтому впору было думать о самоубийстве.

А что? В наше время самоубийство писателей — частое дело и никого не удивляет. Невозможно жить, господа, в таком мире, где все уже давно придумано, изобретено и воплощено в жизнь до вас!

Возьмем в качестве примера Кольку Шаповалова… Остермах, сгорбившийся перед портативным компьютером за последним столиком Кабинета Писателей, вытянул шею и нашел глазами Шаповалова, Бедняга рвал на себе волосы и царапал ногтями стол.

Так вот, что касается Шаповалова. Два дня назад он выдал миру свежий научно-фантастический рассказ с эпическим заголовком и не менее эпическим сюжетом! И что? Отклонили! Концепция проблем любви живого робота и живой кофеварки, видите ли, устарела неделю назад! Сейчас, мой друг, это никому не интересно!

Или, например, Шанцев (найдя взглядом Шанцева, Остермах удовлетворенно крякнул: с заднего столика было прекрасно видно, как Шанцев, слегка пригнувшись, чистил дуло плазмера длинным грязным шомполом). У него уже девятый рассказ забраковали! И ведь почти в ногу со временем идет! Вечером напишет что-нибудь, а утром это уже изобретут! Везения человеку не хватает! Ему бы удачу за хвост поймать или музу за крылышки.

Сам Остермах на муз давно не надеялся. Каждую ночь он видел один и тот же сон…

Сидит Остермах в Кабинете Писателей в гордом одиночестве. За столом. В плавках и домашних тапочках с автоподогревом пяток. И пишет. Пишет новый научно-фантастический рассказ. Старается, Надеется. Ждет. Пальцы стирает до крови. Но не успевает набросать и черновик, как вырастает перед ним Мозг. Тот самый Мозг миллионов изобретателей и ученых, которые штампуют новые идеи, претворяют научные открытия в жизнь! И Мозг этот пульсирует и шевелится. По бокам его течет слизь, а лобные доли расходятся, обнажая мелкие острые зубки, и высовывается оттуда язык и слизывает Остермаха вместе с компьютером, тапочками и столом. А в ушах Остермаха, словно пчелиный рой, гудит хор тысяч голосов: «Старо! Было это все! Уже изобретено сто лет назад! По двадцать пять рублей за комплект!»…

И просыпался Остермах с плотно засевшей в голове мыслью, что новых рассказов ему не написать никогда.

Издатель ведь требует свежих идей. Да и читателя не проведешь. А писать о вчерашнем дне — это уже не научная фантастика, а история какая-то получается.

Остермах посмотрел на часы. Через пятнадцать минут заканчивался творческий день, а у него написано полстраницы, притом пролог, никак не связанный с основой. Есть ли вообще основа?

На коленях Остермаха лежала вечерняя газета. На титульном листе огромными буквами было выведено;: «Завершение детективного жанра!», а ниже, мелким шрифтом: «Сегодня ушел из жизни последний на планете сочинитель детективов. Как и его предшественники, писатель покончил с собой, будучи не в состоянии найти новый сюжет. Таким образом, мы можем с уверенностью сказать, что жанр детектива канул в прошлое навсегда…»

Эту статью Остермах читал уже в седьмой раз. Ниже сообщалось о том, что за год количество создателей любовных историй уменьшилось на треть, а писателей-фантастов вообще осталось только восемьдесят три.

— И наш закат скоро, — пробормотал Остермах, поглядывая на часы.

За три минуты до конца творческого дня Шанцев приставил к виску плазмер и выстрелил.