Тавриз туманный - Мамед Ордубади

Мы еще долго беседовали с Гаджи-Самед-ханом. Я старался проникнуть в его тайные замыслы, но мне так ничего и не удалось добиться.

Он мог говорить и думать только о Сардар-Рашиде. Я убедил его, что не следует ничего предпринимать, так как его выступления против помощника могли лишь подорвать его авторитет в глазах царского консула или даже приблизить его падение.

Он чувствовал свою слабость, это злило и раздражало его. Глаза его налились кровью как у палача. Мне было противно смотреть на его длинные усы, каждый волос которых мне казался веревкой, перекинутой через перекладину виселицы. Перед моими глазами ожили борцы за революцию, повешенные им в дни магеррама 1911 года. Мне чудилось, что молодой революционер Сегатульислам, руководители Тавризской революции Гаджи-Али Давафируш*, Садигульмульк, шейх Салим, Гандфируш Мешади-Абас-Али и Али Мусье висят на его усах.

______________ * Давафируш - продавец лекарств.

Но я решил сдержать себя и попытаться отвратить его гнев от невинных жертв. Натура этого гнусного палача была мне хорошо известна. Свои расстроенные нервы он обычно успокаивал казнями или телесными наказаниями. Когда что-нибудь раздражало его, особенно, когда он чувствовал шаткость своего положения, Гаджи-Самед-хан приказывал привести к себе кого-нибудь из тюрьмы, заставлял избивать в своем присутствии, отрезать уши или руку. Зимой, в лютый мороз, по его указанию заключенных бросали в бассейн.

Его жажду не могли утолить целые моря невинно пролитой крови. В специально построенной в саду Низамуддовле в тюрьме он держал заключенных, над которыми издевался в бессонные ночи или в минуты плохого настроения. Этот садист избавил несчастных, глумился над ними, после этого спокойно ложился спать.

Не без причины население Тавриза называло его резиденцию "бойней Низамуддовле". Деревья и трава этого сада были обильно орошены кровью революционеров и попавших в опалу людей. Цветы не цвели здесь, соловьи не залетали сюда, чтобы не быть свидетелями этих жутких злодеяний.

Гаджи-Самед-хан ни за что не хотел отпускать меня и против моей воли оставил ужинать. Он мрачнел с каждой минутой. Не было никакого сомнения, что кто-нибудь из прислуги будет сегодня его жертвой. "Может быть, мое присутствие заставит его взять себя в руки и сдержаться, и чтобы не огорчить меня, он на сей раз откажется от своих кровожадных повадок?" - думал я и не смел надеяться на такое чудо.

Руки Гаджи-Самед-хана тряслись, усы ощетинились, как у тигра. Словно хищный зверь, он готов был броситься на жертву и высосать из нее всю кровь. Временами он сопел, как удав, и беспокойно ерзал на стуле.

Вошел слуга, убрал кальян и пустой стакан, стоявший передо мною. Гаджи-Самед-хан приказал позвать повара. Через минуту тот явился и, сложив на груди руки в знак покорности, остановился на пороге. Он был бледен, словно после тяжелой болезни, и не сводил немигающих глаз с губ хозяина. Руки его дрожали, весь вид говорил о том, что он готов к самому худшему. При звуке голоса Гаджи-Самед-хана он вздрогнул.

- Что есть у вас хорошего на ужин, чтобы подать моему дорогому гостю?

Повар со вздохом облегчения стал перечислять блюда, приготовленные им.

- Плов с курицей и бараниной, сладкий плов, голубцы, фаршированные баклажаны, долма...

Гаджи-Самед-хан прервал его:

- Хватит. Пришли нам самое вкусное и вели подать воду.

Повар, обрадованный тем, что наказания не последовало, поспешно вышел из комнаты, словно овца, чудом спасенная из пасти кровожадного волка.

Принесли воду для мытья рук, накрыли стол. Кажется, гнев хозяина начал утихать, к лакеям он почти не придирался.

Поданных блюд свободно могло хватить на десять человек. Гаджи-Самед-хан ел очень мало. Склонившись над столом, он ковырял вилкой в тарелке, ожидая когда я кончу есть.

На Востоке среди аристократов существует такой обычай: когда человек, которого за столом считают самым знатным, поднимает голову и выпрямляется, все сидящие немедленно кончают есть, независимо от того сыты они или нет.

Заметив, что Гаджи-Самед-хан наелся, я положил вилку и выпрямился на стуле. Он увидел это и забормотал молитву.

Стоящие у дверей слуги в мгновение ока унесли блюда с едой и убрали посуду. Меня опять поразило, что и на этот раз хозяин не сделал им ни одного замечания. Только потом я вспомнил, что сегодня четверг, в который, по обычаю, никого не наказывают и не обижают.

ПЕРВАЯ РЕЛИГИОЗНАЯ ПРОВОКАЦИЯ

Меня ждали с ужином. Даже маленький Меджид, почувствовав общее беспокойство, не хотел ложиться спать. Конечно, были весьма серьезные причины для волнения. Нельзя было не тревожиться за того, кто отправился в сад Низамуддовле, кем бы он ни был.

В пять часов утра, когда погасли на небе звезды, пожелав Нине и Меджиду спокойной ночи, мы с товарищем Алекпером пошли спать. Однако заснуть я так и не смог. Мысли о новых провокациях в Тавризе не давали мне покоя. Но сколько я ни ломал себе голову, а разгадать, чем они нам грозят, мне не удавалось.

С отяжелевшей от бессонницы головой я поднялся с постели, умылся и вышел во двор. Падал мелкий снег. Гусейнали-ами большой метлой расчищал дорожки, то и дело отирая пот с лица. Он выглядел очень усталым. Почему-то Салма-хала сегодня не помогала ему. Обычно они убирали двор вместе. Когда Гусейнали-ами садился где-нибудь немного передохнуть, Салма-хала брала у него метлу или лопату и весело продолжала его работу. А он, не торопясь, набивал трубку, раскуривал ее, выпуская небольшими колечками едкий сизый дым.

Частенько, когда заботы и тревоги одолевали меня и я не мог отделаться от назойливых мыслей, я шел к ним отвести душу. Их радушие и приветливость действовали на меня успокаивающе.

- Доброе утро! - как всегда, сердечно поздоровался со мной Гусейнали-ами. - Почему вы так рано встали, ведь вы, кажется, вернулись поздно ночью?

- Не спится.

Гусейнали-ами прислонил метлу к стене, вытащил из-за кушака свой короткий чубук, осторожно снял с него плетенный из тонкой проволоки бадгир*, спицей, висевшей на тоненькой цепочке, поковырял в мундштуке, высыпал нагар, потом сильно дунул в чубук, проверяя, свободно ли проходит воздух. Неторопливыми, размеренными движениями достал из-за пояса небольшую синюю тряпочку, аккуратно вытер ею чубук, потом набрал из кисета табак, пальцем примял его, высыпал обратно излишек и завязал кисет крепким двойным узлом.

______________ * Бадгир - приспособление, которое одевают на головку чубука. В переводе с фарсидского означает "ловящий ветер".

Присев в сторонке, я внимательно следил за этой процедурой, хотя давно привык к ней и наблюдал ее изо дня в день

Готовую трубку Гусейнали-ами хотел поставить у стены, но боясь, что она опрокинется и весь табак рассыплется (так случалось уже не раз), и бедному старику придется еще раз набивать ее, что его всегда ужасно злило, я взял у него чубук и держал его в руке, терпеливо ожидая продолжения процедуры закуривания. Гусейнали-ами достал из своей огромной папахи кусочек трута, потом, порывшись в кожаной сумке, висевшей у пояса, вытащил кремень и сталь, высек огонь и зажег трут. Положив на табак, он плотно прижал его железной пластинкой - необходимым атрибутом настоящего курильщика. После того, как все было готово, он жадно затянулся несколько раз и с наслаждением выпустил большой клуб дыма.

- Гусейнали-ами, - спросил я, - почему вы никогда не пользуетесь спичками?

- Да потому, что спички портят вкус табака и делают их не мусульмане, их касаются руки неправоверных.

Услышав наши голоса, Нина тоже спустилась вниз. Первым делом она спросила:

- А где же Салма-хала? Почему она сегодня не помогает вам?

Гусейнали-ами в ответ только улыбнулся и хитро посмотрел на меня. Старик был не лишен юмора, он любил и умел острить, но что на сей раз означали его взгляд и улыбка, я не понял. По-моему, на лице у меня отразилось крайнее недоумение.

Нина, видя, что старик замешкался, снова заговорила:

- Наверное, вы ее очень любите и потому хотите, чтобы она побольше отдыхала, не так ли?

- Да, я очень хочу, чтобы она спала как можно больше, но вовсе не потому, что жалею ее. Когда она начинает помогать мне, отдыхают мои руки, а когда она спит и я не слышу ее голоса, я отдыхаю полностью, отдыхают мысли мои, даже душа обретает покой. Вот поэтому-то я и говорю: пусть спит. Ведь для этого она и создана.

- Видно вы поспорили?

- А разве женщина способна на что-нибудь другое, кроме скандалов?

Но Нина не унималась:

- Почему между другими мужчинами и женщинами не бывает ссор?

- В таком случае они оба мужчины или обе женщины.

Гусейнали-ами самому пришелся по душе этот ответ, и он раскатисто засмеялся.

- Нет. Вы шутками не отделаетесь, - вмешался я в разговор. - Ответьте прямо: почему Салма-хала не выходит?

- Да так, немного повздорили. Кажется, я испортил ей настроение. Ну и пусть сидит дома, управлюсь и без нее.