Конспект - Павел Огурцов

— Я вот что думаю. Самим вам ехать в Сибирь, конечно, очень рискованно: ни средств, ни теплых вещей и никого, у кого можно было бы на первый случай зацепиться. Другое дело — с заводом: хоть комнату в бараке, а дадут, каким-никаким питанием обеспечат, к зиме выдадут ватные куртки и штаны, чтобы не померзли — как-нибудь да перезимуете, а что будет дальше — один Бог знает.

— А на Кавказе тоже может быть несладко, — сказал Михаил Сергеевич. — Разве можно поручиться, что кавказские народы, воспользовавшись случаем, не взбунтуются? И начнут новую священную войну. Как при Шамиле. Это сейчас у Сталина все тихие и безропотные.

— Битва русских с кабардинцами, — очень тихо, как самому себе, сказал Федя. Почему именно с кабардинцами? — подумал я. — А! Нальчик-то в Кабарде.

— Они и до революции не бунтовали, — сказала Галя. Откуда мне знакомо это выражение: битва русских с кабардинцами?

Да, но в Гражданскую войну в горах Кавказа было сильное брожение, — сказал Сережа. А! В детстве у Кропилиных в каком-то журнале я видел репродукцию картины «Битва русских с кабардинцами». Дерутся на конях, саблями. Кажется, — лубок.

— Знаете что? — говорит Федя, глядя то на меня, то на Марийку. — Не надо нам сейчас ничего предвидеть. Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь...

— Направо пойдешь — коня потеряешь, налево пойдешь... — как там дальше? — допив рюмку, сказал Михаил Сергеевич.

— Не угадаешь, где найдешь, где потеряешь, — продолжил свою мысль Федя. — Тот случай, когда остается положиться на судьбу.

— А как? Ничего не предпринимать? Плыви, мой челн?

— Ну, нет! Ничего не предпринимать нельзя, это — сидеть и ждать когда тебя на тот свет отправят. А вот что предпринять — тут пусть судьба решает.

— Не понял.

— Сыграть как в лотерею, — сказал Сережа. — Какую судьбу вытащишь — такая и будет.

Все смотрели на Марийку и меня, молчали и улыбались, а мы все еще ничего не понимали.

— Подай заявление об увольнении. Отпустят — поедете на Кавказ, оставят — поедете с заводом, — сказал Федя.

— Сыграем? — спросил я Марийку.

— Ага. Давай. Когда расходились, Федя сказал мне:

— Если оставят — не забудь проследить, чтобы вас внесли в списки эвакуируемых. Вызвали к начальнику цеха.

— Вы подали заявление об увольнении, не указав причины, по которой хотите уволиться.

— А это необязательно.

— Необязательно?! Вот уже сколько лет живу... Сколько здесь работаю, но впервые встречаюсь с таким случаем, когда просьба об увольнении никак не обосновывается.

— Видите ли, до известного прошлогоднего указа и просить-то было не о чем: работать или не работать, у вас или в другом месте — это было мое право.

Прокладываю дорожку в Нальчик? Это же нечестная игра! Почему нечестная? Почему, чтобы уравновесить шансы вариантов, я должен говорить не то, что думаю?

Начальник цеха будто специально, чтобы лучше меня рассмотреть, уперся в край стола, откинулся и спинкой стула врезался в стенку. При этом он вовремя наклонил голову, чтобы не стукнуться затылком.

— Ну, вы не совсем правы. Не работать у нас или в другом месте — действительно, было у вас такое право. А вот работать у нас или в другом месте – это право было не только ваше, но и наше или другого места.

— Согласен. Я неточно сформулировал.

Неточно формулировал, чтобы не усложнять свою мысль, но чтобы не осложнять разговор, я не стал об этом говорить.

— Но все это — в прошлом, теперь никаких этих ваших прав не существует. И неужели вы не понимаете простой вещи: чтобы добиться увольнения надо хорошо обосновать свою просьбу?

Или у вас какая-то такая причина, что вы... ну, не считаете возможным о ней говорить?

Он все еще упирался руками в стол. Наверное, мал угол наклона. Это у него такая разминка, что ли?

— Да нет, просто мне не хочется ее афишировать.

— И мне не скажете?

— Скажу. Я не уверен, что вы возьмете меня, да еще с женой, в эвакуацию. А попадать в оккупацию мы не хотим.

— Ах, вот в чем дело!

Его стул с ним самим вернулся в нормальное положение, а в стене, там, где опиралась спинка стула, темнел небольшой, казавшийся засаленным, след. Разминка — не разминка, во всяком случае — привычка. Не отвлекайся черти на что! — одернул я себя мысленно.

— Так что же в этой причине плохого, что вы не решаетесь указать ее в заявлении?

— Видите ли, я у вас без году неделя, и неудобно мне так ставить вопрос — получилось бы что-то вроде ультиматума. Вам это понятно?

— Понятно.

Он молча пристально смотрел на меня. Ну, и я его рассмотрел: много седины, много морщин, глаза больного или очень усталого человека, возможно — ровесник моего отца. Наверное, связь перерезана, и писем от отца уже не будет. Что же его ожидает там, в одиночестве? У начальника цеха появилась и застыла слабая улыбка и затуманились глаза, будто он вдруг встретил что-то давно забытое, но приятное.

— А родители у вас есть? Ах, да, они тут, на Сирохинской.

— Отец — в Крыму, и никаких известий.

— Я бы вас взял, — вздохнув, сказал он, — с женой, конечно. А кто она по специальности?

— Архитектор.

— И она архитектор! И ее бы взял к себе в цех другим диспетчером. Согласились бы?

— Конечно.

— К сожалению, не все от меня зависит, далеко не все. Я пока оставлю ваше заявление у себя.

Я поднялся.

— Еще минуточку! Присядьте. А что вы будете делать, если мы освободим вас от работы?

— Уедем на Кавказ.

— Если не секрет, почему именно на Кавказ?

— Во-первых, там есть родственники, а, значит, есть где на первый случай зацепиться.

— А во-вторых?

— А во-вторых, на Кавказе — нефть.

— Нефть?! Ах, да! До того затуркался, что сразу и не сообразил. Ну, хорошо. Я постараюсь скорей решить вашу судьбу.

Второй разговор был коротким.

— Гарантировать, что вас с женой возьмут, я не могу. Берут не всех. Остаться рискнете? Может быть, и уедете с нами.

— Нет. Тогда можно и не выехать.

— А как вы хотите: сразу уволиться или доработаете эти две недели?

— Давайте уж сразу!

5.

Сережа по-прежнему работает в двух артелях и тянет лямку хозяина дома и главы семьи, выполняя обязанности и управляющего, и снабженца, и разнорабочего, и дворника. Кажется, что он такой же энергичный и предприимчивый, но к его постоянной хлопотливости заметно примешалась суетливость, и он стал еще более шумным. Мотаясь целый день, он раз или два, не раздеваясь, приляжет, заснет минут на пятнадцать-двадцать и снова на ногах. На Лизе по-прежнему домашнее хозяйство, она быстрее устает и не упустит возможности полежать с книжкой. Ее стали утомлять Сережины шум и суетливость, у нее зачастили ангины, но она не ропщет и все такая же доброжелательная и заботливая. С тех пор, как ЦСУ с правительством переехало в Киев, Галя, как нанялась плановиком на небольшой завод, так до сих пор и работает. Из всех сестер она, хотя и младшая, — самая слабая, чаще всех болеет и больше всех устает. При нарастающей усталости от всего пережитого и от условий нашей подневольной жизни, при пошатнувшемся здоровье, — я знаю, — Юровские никуда не поедут. Когда что-то болит, и, наконец, найдешь позу, при которой боль наименее чувствительна, стараешься не шевелиться. Свои стены, какие ни есть, свои вещи на своих местах, отработанный до мелочей быт, привычные заботы и, как ни странно, даже привычные волнения — это та их поза, при которой меньше боли или она легче переносится, а сейчас это — и единственно возможная форма покоя, который им нужен. Не поедет и Галя. Со времен Ростова она — всегда в одной семье с Юровскими, крепко к ним приросла, и их друг от друга не оторвешь. Я и не говорю с ними об этом. И в самом деле: ну, поедем в Нальчик, а дальше что? К Аржанковым не сунешься...