Конспект - Павел Огурцов

— Только не дожидайтесь паники — тогда уехать будет трудно или даже невозможно, а вам при немцах оставаться никак нельзя. А пока придется где-то поработать.

— Конечно, придется. Архитекторы сейчас не нужны. Придется поискать какую-нибудь другую работу. Сейчас столько людей забирают в армию, что устроиться на работу, думаю, не составит труда. Вот только — на какую?

Дня через два-три я, по рекомендации Феди Майорова, уже оформлялся сменным диспетчером в какой-то цех на заводе «Свет Шахтера».

— Федя просил тебе передать, чтобы ты не беспокоился, справишься, — сказал мне Сережа. — На этой работе нужен человек всего лишь грамотный и сообразительный, никаких специальных знаний не требуется.

За дипломные проекты Марийка получила четверку, и после защиты мы переселились в ее проходную комнату на Старомосковской. Ее сосед — одинокий молодой парень, по рассказам Марийки — скромный, спокойный человек, страдающий шизофренией, находился на Сабуровой даче. Когда у него появлялись признаки заболевания, Марийка перебиралась к сестре. Мы носили ему передачу. Я впервые побывал в такой больнице. Меня поразили горящие глаза некоторых больных и тревожила мысль — что будет с ними, если Харьков займут немцы — они таких расстреливали. Вывезут ли их наши?

В аудитории увидел графа Поллитровского, оставившего институт в прошлом году. Война застала его в Киеве, он кружным путем добирался домой и сейчас делился впечатлениями.

— В Белой Церкви нас бомбили. К бомбежкам я уже привык, но тут вот что меня поразило: солдаты стреляют из зениток и в то же время едят из котелков. Вы только подумайте: стреляют и едят. При бомбежке! Одной рукой стреляют, другой едят...

Оказывается, имеющим назначения в другие города полагается пятьсот рублей подъемных, и вслед за другими, получив дипломы, мы с Марийкой отправились в Госпром, — кажется, в облкоммунхоз, — за деньгами. На лице молчаливого важного чиновники, ведавшего выдачей этих денег, было написано: ни в какой Кировоград вы не поедете, и будь моя воля — подъемных вы бы у меня не получили. Деньги мы, конечно, взяли, но в глубине наших душ шевелится сомнение: а имеем ли мы на них право? Спрашиваю у Сережи:

— А ты бы взял эти деньги?

— Если победим, если будем живы, если сохранятся эти денежные документы, то и тогда никому и в голову не взбредет потребовать от вас возвращения этих денег. Разве вы виноваты в том, что не смогли поехать на место назначения? Отработаете на другом месте — только и всего. Чего ты улыбаешься?

— А ты бы взял эти деньги?

— А! Ты о моральной стороне дела? Спи спокойно. Вам деньги дали не потому, что вы едете именно в Кировоград, а потому, что вы едете, вообще, в другой город. Куда бы вы ни поехали, подъемные вам положены.

— Значит, ты думаешь, что Харьков не удержат?

— К сожалению, к этому идет дело.

— И все-таки: ты бы взял эти деньги?

— На твоем месте? Конечно, взял бы. Как ты думаешь: разве власти тебе ничего не должны за причиненный ни за что, ни про что моральный ущерб? Да и за ущерб здоровью? За напрасно потраченные годы? Ты скажешь: так положено в цивилизованном обществе, а не в нашем. А я тебе скажу: если ты догонишь вора, укравшего у тебя деньги, и отнимешь их, — ты будешь прав или нет? У тебя есть хорошая черта — деликатность, но нельзя одинаково относиться к честному человеку и бандиту — так недолго и погибнуть.

2.

Пошли на ближайший к нам Конный базар. Вой сирен и стрельба зениток возвещают не первую воздушную тревогу. Высоко-высоко в безоблачном небе самолет почти не видим, а недалеко и далеко от него видны разрывы снарядов. Взрывов бомб не слышно, значит — разведчик. Да и знаем мы — немцы предпочитают бомбить города по ночам. Стоим с Марийкой вблизи прилавков. Осколки снарядов падают далеко и неслышно, а может быть заглушает стрельба? Покупателей как ветром сдуло, только торговки сидят под прилавками, а на прилавках их руки, придерживающие товар. И жалко их, и смешно, и какой кинокадр пропадает!

Не понимаю, что делает цех, в котором я работаю, и что должен делать диспетчер. Никто ничего не объясняет, не поручает и никто ничего от меня не требует. Спрашиваю — отвечают неохотно, туманно, стараются от меня отделаться. Да нужен ли им диспетчер? Обратиться с таким вопросом к начальнику цеха не решаюсь — вдруг скажет: никто вас здесь насильно не держит. Вспоминаю лекции по организации строительных работ. Между продукцией там и здесь — ничего общего, но задачи диспетчера должны быть если не одинаковыми, то схожими. Значит, здесь это — своевременная доставка заготовок и всего того, что необходимо для изготавливаемых здесь стальных деталей, их передвижение в цеху и отправка — примерно так. Откуда и какие заготовки и прочее поступают в цех? Что изготавливает цех и в какой последовательности? Куда доставляет свою продукцию? На эти и другие конкретные вопросы, — и к кому бы я ни обратился, — отвечают охотно и обстоятельно, при этом начальник цеха ответ обычно сопровождает, — ну, прямо как иллюстрация к сказанному, — поручением, а мастера и рабочие – жалобами, нареканиями и просьбами посодействовать. Вскоре я составлял сводки и графики, следил за их выполнением, участвовал в совещаниях, называемых пятиминутками и длившихся иногда до получаса и больше, что-то выяснял в других цехах и заводоуправлении, но только по поручению начальника или с его разрешения, — наверное, он опасался как бы я какой-нибудь неосторожной жалобой или претензией не испортил его отношения с ним. Я смутно чувствовал, что он прав: любые назойливые просьбы, жалобы и претензии, особенно если их много, могут быть истолкованы превратно и привести к неприятностям. Как бы в подтверждение я услышал разговор о том, что начальника какого-то другого цеха сняли с работы и арестовали за срыв плана выпуска чего-то важного, хотя по причинам, от цеха независящим, план выполнить было невозможно.

Вызвали к начальнику цеха.

— Придется вам сегодня поработать и в ночную смену.

— Диспетчер другой смены заболел?

— А его там нет. Обоих сразу забрали в армию. Вы у нас один. Он внимательно на меня посмотрел. — Неужели так трудно не поспать сутки? Ведь война.

— Дело не в этом. Дома будут беспокоиться. Вы мне не разрешите смотаться к своим старикам? Они недалеко, на Сирохинской. А они уже предупредят дома.

— Смотайтесь прямо сейчас. Постарайтесь хоть немного отдохнуть, но к ночной смене не опаздывайте.

Когда выходил от него, успел услышать его голос:

— Вот переедем в Сибирь, паренек уже не сможет смотаться на свою Сирохинскую, к своим старикам. Тяжело покидать насиженные гнезда, особенно нам, пожилым. — Я остановился за открытой дверью, чтобы дослушать. — Не говорю уже о стариках. Да старики никуда не поедут. Их и с места не сдвинешь.