Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

Я прочитала речь. Да, Октавиан отворил все шлюзы. Кажется, не осталось ни одного оскорбления, которое он бы не использовал. После обзора римской военной мощи он обрушивался на меня.

Немыслимо и недопустимо, чтобы нас, римлян, властителей величайшей и лучшей части мира, попирала пята египетской блудницы: это посрамление чести наших отцов, равно как и нас самих. Можем ли мы и впредь смиренно сносить поношения со стороны ее гнусных приспешников, каковые (александрийцы или египтяне — кто знает, каково истинное имя тех, кто лишен чести?) являются рабами женщины? Они даже не мужчины. Кто не вознегодует при виде того, что доблестные солдаты Рима вынуждены служить телохранителями чужеземной царицы? Кто не разразится стенаниями, услышав, что воители и сенаторы Рима лебезят перед ней как евнухи? Кто не зальется слезами, услышав, а тем более увидев воочию, что сам Антоний, великий муж, дважды консул, многократный император, даже сей некогда благородный муж, презрев образ жизни славных предков, опустился до слепого следования иноземным варварским обычаям, чуждым нашим традициям, враждебным богам наших отцов? Не горько ли слышать, что он поклоняется этой колдунье и шлюхе, как будто она является Исидой или Селеной? Он дошел до того, что не только назвал ее детей Гелиосом и Селеной, но и сам, обезумев, присвоил себе титулы Осириса и Диониса, после чего принялся самовольно раздавать острова и части континентов, как будто он является безраздельным владыкой моря и суши.

На мгновение я прикрыла глаза и постаралась взглянуть на это с точки зрения римлян. Только Антоний может опровергнуть эти измышления, представ перед ними лично.

Но кампания злобной клеветы, затеянная Октавианом, делала такое появление невозможным, на что он и рассчитывал. Ибо ничто этот человек не совершал импульсивно: самые яростные нападки очень хорошо продуманы, чтобы служить его вредоносным планам.

Я заставила себя читать дальше. Мне следовало знать все.

Ведь я сам доверял Антонию настолько, что позволил ему разделить со мной власть, дал ему в жены свою сестру и поручил командование легионами.

Надо же — оказывается, все это дары Октавиана. Он «позволил» и «поручил»!

Моя любовь и приверженность к этому человеку были таковы, что я терпеливо сносил его незаслуженные оскорбления. Я не поднял против него оружия, когда он пренебрег моей сестрой, когда он забросил рожденных от него детей, когда он предпочел ей египтянку и стал раздавать прижитым в сожительстве с этой египтянкой детям царские титулы и земли, принадлежащие римскому народу. Я полагал, что неверно относиться к Антонию также, как к Клеопатре. Ее я обвиняю, исходя из ее иностранного происхождения и всего враждебного образа действий; однако его, римского гражданина, надлежит оправдать, считая не преступником, а жертвой, подлежащей не наказанию, но вразумлению.

От негодования меня бросило в краску: выходит, меня можно считать виновной только потому, что я иностранка! Антоний же, будучи римлянином, даже не подлежит обвинению.

Увы. До сих пор все мои братские увещевания отвергались им с горделивым презрением. Не встречая доброжелательности с его стороны, я тем не менее склонен отнестись к нему с состраданием, как к заблудшему брату.

И пусть никто из вас не страшится, если он развяжет войну, ибо его не следовало опасаться и прежде. Вы, разгромившие его при Мутине, знаете это слишком хорошо.

Это Антония-то не следовало опасаться — подобная наглость заставила меня содрогнуться! Неужели этому могут поверить? Неужели никто в Риме больше не помнит про Галлию, про Фарсалу, про Филиппы? Впрочем, память человеческая легковесна, и из нее выветриваются даже великие деяния.

И даже если ему довелось совершить нечто полезное, ведя боевые действия совместно с нами…

Совместно с тобой? Это когда ты, сказавшись больным, валялся в шатре?

Вы можете быть уверены в том, что ныне он растерял имевшиеся у него скромные способности, предаваясь излишествам и восточному разврату, каковые неминуемо сказываются на физических и умственных возможностях, не щадя даже более стойких мужей. Свидетельством упадка служит то, что за долгое время своего пребывания на Востоке он совершил лишь один поход, закончившийся бесславным отступлением от Фарсалы, в ходе которого римская армия понесла огромные, неоправданные потери.

Отсюда видно, что всякий из нас, предающийся смехотворным восточным пляскам и сладострастной похоти, сам приговаривает себя к лишению чести. Ибо теперь, когда пришло время взяться за оружие, что может устрашить в муже, погрязшем в чужеземных пороках? Физическая мощь? Он растратил ее, уподобившись женщине! Сила ума? Но он потерял ее, предаваясь противоестественной похоти! Скажем правду: если возле него и остаются люди, пользующиеся его нечистыми богатствами, не подвергая себя риску, то станут ли они сражаться против нас, своих соотечественников, за то, что вовсе им не принадлежит?

Какая мерзость! Я была так возмущена, что с трудом заставила себя читать дальше.

С чего бы нам его страшиться? Из-за количества толпящихся вокруг него людей? Но доблесть армии не в числе! Из-за того, что под его знаменами собрались представители разных народов? Да, и большинство из них годятся разве что в носильщики, ибо привыкли к тяжести ярма, а не оружия. Из-за его флота? Но его моряки умеют лишь грести и не имеют никакого опыта морской войны. Я, со своей стороны, испытываю стыд из-за необходимости вступить в соперничество с подобными созданиями: победа над ними не способна принести славы. Тогда как поражение, понесенное от них, покрыло бы нас неслыханным несмываемым позором. Против кого нам в действительности предстоит сражаться? Я вам отвечу! Кто они, военачальники Антония? Это Мардиан, евнух, это Ирас, что причесывает Клеопатру, и Хармиона, ведающая гардеробом царицы. Вот они — ваши истинные противники! Вот как низко пал некогда благородный Антоний!

Можно подумать, будто Мардиан — худший полководец, чем ты! Ты, вечно больной и хилый, беспомощный, как перевернутая на спину черепаха, шагу не способный ступить без своего Агриппы, — куда тебе равняться с Мардианом?

Однако многие из тех, к кому Октавиан обращает свои речи, не знают правды. Подрастало поколение, не помнившее битвы при Филиппах, а многие из свидетелей трагических мартовских ид, когда был убит Цезарь, уже ушли из жизни. Не следует рассчитывать на то, что правда позаботится о себе сама, что она не будет намеренно искажена или предана забвению. Нет, в конечном счете все переменчиво, а дела прошлого воспринимаются с позиций сегодняшнего дня. Со временем лживые выпады Октавиана станут историей, и пыль веков придаст им видимость правдивости. Если, конечно, они уцелеют. Что говорить о лжи, если сохранение истины во многом зависит от случайности: останется клочок, зернышко — и вот потомки по обрывкам пытаются составить общую картину.