Дневники Клеопатры. Книга 2. Царица поверженная - Маргарет Джордж

Антоний вернулся один, без Коса, и забрал у меня речь. Он свернул ее и беспечно обронил:

— А ведь я по наивности считал мастером клеветы Цицерона.

— Цицерон заложил фундамент, на котором Октавиан возводит здание своей клеветы, — ответила я. — Много лет назад покойный оратор чернил тебя за то, что ты пьешь и водишься с недостойной компанией, даже упрекал в трусости, потому что ты не был с Цезарем в Испании. Вспомни его клятву: «Я наложу на него истинное клеймо бесчестья и навсегда сотру его имя из людской памяти!» Она исполняется. Он засеял то поле, с которого Октавиан ныне собирает урожай.

— Да, Цицерон… — уныло повторил Антоний. — Похоже, Октавиан делает все, чтобы обезопасить свою спину, и не без успеха. Еще несколько подобных выступлений, и у нас не останется сторонников в Риме. Точнее, не останется никого, кто решился бы открыто признать себя нашим сторонником. Они затаятся и будут ждать исхода, не поднимая головы.

— Значит, мы должны обеспечить нужный исход, — заявила я.

Все к тому и шло.

В дополнение к таким речам агенты Октавиана начали на каждом углу смущать легковерных слухами относительно «знамений». Например, говорилось, будто по всему Средиземноморью в статуи Антония ударяют молнии или что они начинают волшебным образом сочиться кровью. Причем не только статуи самого Антония, но изваяния Геракла и Диониса, его богов.

Потом прошел слух, будто мальчишки в Риме во время игры в войну разделились на сторонников Антония и Октавиана и последние, разумеется, победили. Вот уж знамение!

Однако самым правдивым индикатором настроений в Риме послужил, на мой взгляд, рассказ о человеке, выучившем воронов говорить. Одна птица каркала: «П-р-ривет, импер-р-ратор Антоний!» — а другая: «Пр-ри-вет, импер-р-ратор Цезар-рь!»

Хозяин воронов не сомневался, что за одного из них он точно выручит хорошие деньги.

Я смотрела в будущее без страха, ибо чувствовала: мы не потерпим поражения, если только не совершим какую-нибудь роковую непоправимую ошибку. Такая ошибка казалась немыслимой. Разве мы не предусмотрели любую возможность? Мы были готовы встретить врага где угодно по всей Греции, на суше и на море. У нас есть разнообразнейшие суда, от самых быстроходных «троек» до могучих «десяток» — настоящих плавучих крепостей с обитыми железом бортами и боевыми башнями, где размещались катапульты. Что же до армии, то ее сердцевину составляли римские легионы, подкрепленные кавалерией и армиями союзников. С какими бы силами ни нагрянул враг, мы способны ему противостоять. И врасплох он нас не застанет.

Разумеется, у нас имелись и слабые места. Например, немалую сложность представляло собой поддержание боевой готовности армии на протяжении зимы. Воинские соединения были расквартированы в разных областях, дабы необходимость содержать их не стала слишком обременительной. Слишком большое войско, задержавшееся на одном месте надолго, превращается в бедствие: оно способно, как саранча, пожрать все вокруг, превратив окрестности в пустыню. Мы, разумеется, завозили провиант, но даже при этом присутствие войск ощущалось населением как соседство человека со слоном. Большая часть наших легионов была дислоцирована неподалеку, близ Патры, и Антоний часто посещал лагеря, чтобы укрепить боевой дух легионеров — и свой. Среди них был третий, «галльский», легион, первый из созданных Цезарем, сражавшийся с ним при Мунде и с Антонием в Парфии. Шестой, «железный», легион побывал с Цезарем в Галлии, при Фарсале, в Александрии и при Мунде, а с Антонием продолжил свой славный боевой путь битвами при Филиппах и парфянским походом. Прославленный пятый легион «жаворонков» состоял из природных галлов, служивших под началом Цезаря в своей родной стране, а потом в Испании, бившихся под его знаменем при Фарсале, Тапсе и Мунде, а потом ходивших с Антонием в Парфию. Эти ветераны делились с Антонием своей силой.

Я несколько раз вместе с ним выезжала в лагеря. Должна признаться, что их взаимная привязанность и забота трогала меня почти до слез. Мне доводилось слышать об особых, почти любовных отношениях между Цезарем и его солдатами, но что это такое, я по-настоящему поняла только сейчас. Я увидела собственными глазами, как смотрят друг на друга Антоний и его бойцы, услышала, как они разговаривают. Такие отношения скрепляли армию, превращали солдат и командира в единое целое. В этом виделось что-то магическое, непредсказуемое, ибо подобная преданность возможна только между особенными людьми с обеих сторон.

Солдаты рвались в бой, выказывая нетерпение, как скакуны перед забегом. Это было очевидно даже для меня.

— Когда, император? — спрашивали они, хватая Антония за плащ.

— Как только увидим врага, — отвечал он. — Ждать уже недолго.

С флотом, надо признать, дело обстояло хуже, чем с армией. Флотоводцы стараются избегать долгого стояния на якорях в гаванях, ибо это ведет и к гниению корпусов, и к разложению экипажей. Да, Агриппа разбивал зимние лагеря, где готовил свои команды, но они создавались на короткий срок, и люди там были заняты обучением. А наши моряки чахли над своими веслами.

— Антоний, — осторожно заговорила я, когда мы остались наедине, — где нам придется воевать, на суше или на море?

Я не могла себе представить, чтобы то и другое происходило одновременно, хотя мы старались поддерживать в готовности и армию, и флот.

— Не знаю, — честно признался он.

Меня это ошеломило.

— Ты не знаешь? — только и смогла растерянно повторить я. — И не собираешься решить этот вопрос? Проявить инициативу?

— Все зависит от того, как обернутся дела. Хорошо бы, конечно, перехватить их в открытом море и начать морской бой, не позволив произвести высадку. Но это маловероятно. Управлять флотилиями труднее, чем сухопутными войсками. Мореплавание слишком зависит от погоды. Мобильность флота — большая проблема. Корабли приводятся в движение веслами или парусами, а это не то, что ступать ногами по твердой почве.

— Иначе говоря, ты предпочитаешь сухопутное сражение, — сказала я, по-своему истолковывая слова «ступать ногами по твердой почве», произнесенные с таким чувством.

— Спорить не буду. Хотя бы потому, что в этой области я имею гораздо больший опыт. Случалось мне, правда, добиваться успеха и на море, но все же в качестве флотоводца я, можно сказать, новичок.

Он подпер руками подбородок, глядя вниз, на маленькую карту Коринфского залива.

— Да уж, у римлян в жилах не течет соленая вода. Не то что у греков или финикийцев. А ты, как известно, происходишь из очень древней римской фамилии. Однако… — Я выдержала паузу. — Секст тоже был римлянином и неплохо воевал в море. Как и Агриппа.