Союз пяти королевств. Трилогия - Татьяна Геннадьевна Абалова

Петр повернул голову, и девушка заметила, что его лоб покрылся испариной, а мокрые пряди волос лезут в глаза. Она выпустила мешок из рук и, достав платок из кармана штанов, обтерла лицо любимого, сдвинув кудри в сторону. Петр благодарно улыбнулся и подбодрил: – Мельница за той стеной.

За поворотом открылось просторное место – такое не часто встретишь в лабиринте. Полуразрушенная мельница просела на один бок, ее покривившееся колесо уже не могло вращаться и грозилось обрушиться в воды реки, берущей свое начало где-то в недрах скал, высящихся за дощатым домиком, притулившимся к мельнице. Роуз догадалась, что эти строения гораздо старше, чем окружающие их стены. Творцы лабиринта, застраивая пшеничные поля, не стали сносить некогда крепкое жилище мельника.

Рассматривая освещенную солнцем поляну, Роуз не заметила, как отстала от Петра. Только радостные крики Соргоса и принцессы драконов, бегущих к ним навстречу, вернули девушку к действительности. Роуз выпустила из рук лямки тяжелого мешка и улыбнулась. Последняя ее мысль была о том, что река, унося свои воды под стену, где-то там, в шахтах, обрушивается водопадом, возле которого они с Петром провели свои самые счастливые часы.

Вдруг что-то огромное, внезапной тенью загородив солнце и подняв в воздух сухие листья и комья глины, больно схватило Роуз поперек груди и потащило вверх. На ее вскрик резко обернулся Петр, выпуская рук старика, которого успел подхватить Соргос.

– Не-е-ет! – услышала Роуз голос любимого и потеряла от боли и страха сознание.

***

Мы неразлучные с тобой,

Как два цветка в веночке,

Мы связаны одной судьбой

И дивной страстной ночкой.

Песня повторялась и повторялась. Ее глупые слова и простой мотив назойливо крутились в голове и раздражали, как жужжание слепня по весне.

Роуз вздохнула. Пронзившая тело боль заставила застонать.

– А, милая, просыпаешься? – произнес тот же голос, что пел незамысловатую песню.

С трудом разлепив глаза, Роуз увидела яркое небо, и ей на мгновение показалось, что она лежит в гамаке, который раскачивается из стороны в сторону, но жесткая поверхность мало походила на качели.

Принцесса попробовала распрямить ноги, затекшие от неудобной позы, но башмаки уткнулись во что-то твердое. От ледяного воздуха и такого же холодного пола начался озноб. Он колючей волной прошелся до самых плеч, заставив Роуз обхватить себя руками, чтобы хоть как-то согреться. Но даже это простое движение болью отозвалось в спине.

Перед глазами появилось улыбающееся лицо Руффа – не наследного бреужского принца, ее бывшего жениха. Его волосы, некогда тщательно завитые, сейчас выглядели не лучшим образом, а сильный ветер добавлял неопрятности облику в целом. Светлая щетина, черные круги под глазами, впалые щеки и искусанные в кровь губы вызвали в памяти другое лицо – Анвера. Хотя умершего сына Фаруха трудно было сравнить со светловолосым принцем, но некая одержимость в глазах делала мужчин похожими.

И вновь зазвучала надоевшая песня:

– Мы неразлучные с тобой…

– Прекрати, – Роуз, сжав зубы, старалась сесть, но что-то больно впилось в ее плечи. Она протянула руку и нащупала лямки мешка, который так и остался на ней.

– Роуз, Роуз, посмотри на кого ты стала похожа. Валяешься у меня под ногами в мужской одежде, в грубых башмаках, с мешком за спиной. Нет, не на такой девушке я хотел жениться. Та, которую я знал, была утонченным цветком с золотыми лепестками, а ту, которую вижу сейчас, можно сравнить лишь с пыльной придорожной травой.

– Прекрати болтать и дай мне руку.

– О, и манеры утрачены. Что творят с людьми лабиринты!

Тем не менее, Руфф ухватил Роуз за руку и резко дернул на себя, отчего у бывшей невесты в глазах потемнело от боли.

– Осторожно, ты сейчас вывалишься, – Руфф усадил ничего не видящую от слез Роуз рядом с собой. Сиденье неожиданно оказалось мягким и удобным. – И сними, наконец, этот ужасный мешок!

– Отчего у меня так болят ребра? – выдохнула она, когда мешок упал к ее ногам.

– Шотс пытался схватить тебя как можно нежнее, но драконьи когти такие большие и грубые!

Роуз вспомнила, как во время побега из замка Лолибон, Соргос скинул ее на пшеничное поле. Нет, не от когтей зависит, причинишь ты боль человеку или нет. Шотс и не хотел быть осторожным с ней.

– Куда они направляются? – Роуз разглядела тысячи драконов, летящих по небу красной лавиной. Некоторые из них на спинах несли люльки, похожие на ту, в которой сидели они с Руффом. От мерного взмаха крыльев рождались пронизывающие потоки холодного воздуха, выдувающие последние крупицы тепла, и Роуз опять обхватила себя руками. Видя, как трясет девушку, Руфф сжалился и накинул ей на плечи мягкий мех драгоценного пушного зверя.

– Куда-то на север.

– Почему я з-з-десь? З-з-ачем я тебе? – зубы Роуз стучали, она никак не могла согреться.

– Мне? Мне ты точно не нужна. Но ты являешься условием сделки Лолибон с принцессой драконов. Королева согласилась оставить Тонг-Зитт только в обмен на эрийскую принцессу. Ты важная птица, Роуз. Шотс долго кружил над мельницей, прежде чем сцапал тебя. Твое похищение послужило подтверждением удачно свершившейся сделки, и все драконы тут же покинули королевский замок. Посмотри вниз и ты не найдешь там лабиринты.

Роуз схватилась за край люльки и, наклонившись, увидела, что драконы летят над бескрайним морем.

Ветер сдувал слезы, оставляя ледяные дорожки на лице. До обидного быстро подтвердились слова Петра о том, что Солнце и Соргос хищники. В договоре с королевой их звериная натура проявилась в полной мере: они избавились от Роуз и получили власть над Тонг-Зиттом. А ее бедный Петр даже не догадывается, кто виновник их разлуки. Солнце победила – она получила трон, горючие камни (в том, что Петр выполнит обещание и сделает королевство богатым, Роуз не сомневалась), и самого Петра.

Выстоит ли он? Одно дело выйти к Эдуарду Эрийскому с дочерью, которую Петр хоть и похитил, но сам и спас, и совсем другое, признаться, что потерял ее, потащив в лабиринты искать едва живого Бахримана, вместо того, чтобы сразу же отправиться навстречу армии Союза пяти королевств.

Нет, Роуз не верила, что Петр струсит предстать перед Эдуардом Эрийским, но слишком много