Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

часов. Обвиняли офицеров в незаконном получении сахара и чая из интендантства, а евреев – в приобретении казенных вещей. Их не спрашивали, какие причины побудили получить продукты из интендантства. Только прочитали им обвинительный акт. По каким только статьям, распоряжениям и приказам не обвиняли; вспомнили и время царского режима, и Временное правительство, и Юга России, и прочее и прочее. И в конце концов: «Лишение всех прав состояния, чинов и орденов и смертной казни чрез расстреляние» – это для офицеров; а для евреев «чрез повешение». Евреи затрясли головами, присели на скамью, которая здесь стояла, и ничего не могли от волнения сказать, а офицеры приняли приговор спокойно, и только высокий старый гусар попросил бумаги и карандаш, чтобы написать жене письмо. Суд передал офицерам, что они могут обжаловать приговор; для этого в их распоряжении есть времени 24 часа до приведения в исполнение приговора. Но уже, видно, они знали, что теперь помочь ничем нельзя.

Рядом с судейской была другая, еще меньше комнатка. Одно окно этой комнаты выходило в узкий переулок с низким забором и какими-то развалинами. Легко можно было спуститься по водосточной трубе и скрыться с глаз. А другое окно выходило на балкон, которое было забито. В эту комнату перевели приговоренных, и вместе с ними заперли и меня. Евреи совсем пали духом, обессилели и сейчас же легли на пол, а на лицах офицеров заметно было волнение. Еще немного, и их не станет на этом свете. Единственное спасение для них – окно. Было больше вероятности спрыгнуть с третьего этажа и остаться живым, чем во время исполнения приговора. Я это сразу понял и, как только вошел, сейчас же стал у окна, сжал крепко правой рукой винтовку и внимательно следил за каждым движением осужденных.

Два часа я там простоял. И когда щелкнул замок у двери, я облегченно вздохнул. Эти два часа мне показались за вечность.

<Аноним>

Засада

Воспоминания из гражданской войны? Да их у нас такая масса, что трудно даже остановиться на каком-нибудь из них. За одним вспоминается другой, третий эпизод. Много пришлось пережить, увидеть тяжелого, грустного, а подчас и красивого по-своему.

Мне особенно памятен один случай, мельчайшие подробности которого ярко стоят перед глазами. Наш взвод сидел в канаве, мокрой, грязной, заросшей травой, полуприкрытой плетнем. Всю ночь пришлось провести в заставе под проливным дождем, а теперь в виде отдыха нас поставили на левый фланг для его безопасности. Бой шел с утра. Трескотня и уханье настолько утомили ухо, что порой казалось – стрельба то приближалась, то отдалялась. Многие дремали, некоторые курили.

Когда рассвело и сколько было времени, я не мог сказать, так как тоже дремал. Окончательно из полузабытья меня вывела струя воды, скатившаяся с козырька моей фуражки. Я встрепенулся и встал на ноги. Все зашикали. Среди наших юнкеров находился посторонний, казак из связи. Все лица были серьезны и озабоченны, говорили прерывистым шепотом, пулеметчики смазывали «льюис». Наш капитан, командир взвода, напряженно смотрел в щель плетня. Оказалось, обходная цепь противника двигалась флангом к нам. Если нас не заметят, то приблизительно через час их фланг будет в каких-нибудь 50 шагах от нас. Все понимали серьезность положения, не шутили, осматривали оружие. Главная цель – не выдать себя. Мучительно тянулось время. Для меня в этот период весь мир сконцентрировался в щели плетня. Я отлично помню прутья с каплями дождя, сломанный сучок, облепленный красными козявками, а там – поле и кусок свинцового неба… От неудобной позы и нервного состояния мне свело судорогой ногу, и я всячески старался отделаться от неприятного ощущения.

Время шло, никого не было видно. Вдруг сразу очень близко послышались голоса, команды и даже смех. Постепенно в видное мне пространство стали выныривать фигуры. Это был фланг цепи. Они шли поспешно, спотыкались, хлюпая по грязи. Крайние были так близко, что без труда можно было наблюдать за выражением лиц. Среди пеших находился верховой, на измученной лошади, в брезентовом плаще, набухшем от дождя и в синей «буденке» на голове. Он старался закурить и, защищаясь руками, крутил пальцем колесико зажигалки, но, как видно, это ему не удавалось; он приостановил лошадь и крикнул: «Эх, товарищ, дай припалить». Этот голос странно поразил меня. Вот они, «враги».

«Приготовьсь!» Я вздрогнул, это уже наша команда. Засуетились, захлюпали в грязи, защелкали затворами, снимая «с курка». Моя винтовка ремнем зацепилась на ногу приятеля, и мы никак не могли распутаться; когда нам это удалось, все уже стояли вдоль плетня с винтовками «на изготовь». «Взвод!» – прозвучало резко, уже полным голосом. «Вот сейчас», – подумал я и стал целиться в голову лошади, но потом перевел на всадника и медленно стал поднимать винтовку. «Пли!» – сухо хлестнуло в воздухе. Верховой встрепенулся и сполз со взвившейся на дыбы лошади. Затем еще четыре залпа. Красные окончательно растерялись и бежали вдоль своей цепи, оставляя убитых и раненых. Уже не было волнения; наши спокойно, четко давали залп за залпом, как на учении, выстроившись перед канавой. Через минут пять последовала команда: «Вынь патроны, можно курить!»

Вот жуткий ли, печальный ли, красивый эпизод, пережитый мною. Бог его ведает, но он почему-то вспоминается мне ярче всех.

<Аноним>

Воспоминания о периоде 1917–1921 гг.

Конечно, развернуть во что-то большое этот, казалось бы, короткий период в течение двухчасовой работы невозможно. Попытаюсь, если удастся, рассказать пережитое вкратце.

Задолго до 1917 года мне пришлось слышать о каких-то революциях. Пятилетним мальчуганом, живя в южном русском городке, видел я перья и пух еврейских перин, видел слезы и крики детворы и женщин, видел дикие лица толпы, потом видел толпу с портретами государя. Говорили мне, «революция»…

Пока я жил с семьей, она поддерживала во мне нелюбовь к революциям, правда к таким, какую я узнал в 1905 году. Но вот в 1911 году я попадаю в большой русский город в центре России, попадаю в семью студентов и курсисток. Эта новая семья незаметно, исподволь откалывала у меня старое русское, связанное с Верой, Царем, Родиной, почитанием старших, лампадками, нянями, Бовой-Королевичем… Узнал я, что старики всегда отстают от жизни, что они теряют правду, что правда в наших молодых головах; узнал я о капитале, гнетущем рабочих; о классах и классовой борьбе; мне поднесли пророков Маркса, Энгельса; научили революционным песням… И вот революция, но революция не 1905 года, а какая-то другая, красивая, далекая, оказалась нужной и России, и мне, глупышу. Не знаю, что было со мной, но война 1914 года многое вымела из головы молодежи; я сказал