Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

Так что пойдем дальше — спокойно, аккуратно, как в прозекторской, с минимумом личных оценок и максимумом цитат.

Ab ovo[164]: любая насильственная смена власти кровава. В условиях гражданской войны — вдвойне. В условиях, когда сопротивляться победившей стороне не может никто, — втройне. А если к тому же все структуры рухнули и власть на местах олицетворяет человек с ружьем — вдесятеро. Так что не стоит удивляться тому, что сразу после 9 сентября полилась кровь. Даже не по приказу, но потому, что стало можно, а озверения накопилось с горкой.

Истоки понятны. Гражданская война, пусть вялотекущая, но в самых жестоких формах, создала все предпосылки. Желающих мстить было более чем достаточно, и если партизаны со стажем, по крайней мере, имели некие внятные мишени, то бойцы летнего — 1944 года — призыва отрывались по полной, просто сводя все счеты и вспоминая все обиды, вплоть до «неуда» в дневнике, злобы из-за девушки или отказа налить ракию в кредит. А многие еще и доказывали ретивостью надежность.

Ко всему прочему, психология нелегалов, по 10-20 лет просидевших в подполье, приобрела особый характер. Они ненавидели всех, кто их хоть как-то задел, вели скрупулезные списки оскорбителей, засчитывая всё, вплоть до карикатур, — и теперь, став солью земли, по этим же спискам отводили душу, начав с тех, кто даже не знал, что надо прятаться.

Так что в самую первую очередь «обнуляли» даже не «сатрапов тирана», а бедолаг типа слишком убедительного, однажды недобитого журналюги Данаила Крапчева, забитого ногами прямо на дому, и совершенно аполитичного, но ехидного шаржиста Райко Алексиева, позволявшего себе «в неподобающем виде» изображать тов. Димитрова. Этот бедняга, к слову, просто не верил, что ему грозит опасность, заявляя: «Я же не политик, я всего лишь шутник», и понял, как жестоко ошибался, только тогда, когда им занялся лично «главорез» Лев Главинчев.

Короче говоря, «в первые дни революции спонтанно, по собственной инициативе революционеров были зачищены наиболее злостные враги», оказавшиеся в руках коммунистов. Так 13 сентября, основываясь на информации из Софии, сообщил тов. Сталину тов. Димитров. Правда, с добавлением: «Но теперь за дело взялись правоохранительные органы. Министр юстиции работает над созданием национальных судов и следственных комиссий», но в этом он лукавил: расправы продолжались, и даже арест Народной милицией (в общем, теми же боевыми группами, только с мандатами) не гарантировал, что задержанного доведут дальше ближайшей канавы.

25 сентября тов. Димитров проинструктировал Софию: «Проект закона о Народном суде готов — это хорошо. Но пока он не принят, есть еще время для неявного искоренения наиболее вирулентных врагов нашими "внутренними тройками". Ускорьте темпы. Контрреволюцию следует обезглавить быстро и решительно». «Так точно!» — откликнулись товарищи, и в тот же день «Работническо дело» опубликовало статью «Отмщение» с призывом: «Стреляйте метко, режьте надежно!», после чего аж десять дней резня набирала обороты, и 1 октября тов. Димитрову поступил рапорт: «Трудимся успешно. Поскольку Народные суды начнут работать не раньше чем через неделю, революционная чистка продолжается».

Сколько народу, включая ни к чему не причастного, пострадало тогда, неведомо. По официальным данным, только «двухсотых» — свыше десяти тысяч, что (по официальным же данным, неофициальные трогать не будем) в сто раз больше «июньского террора» 1923 года, впятеро — «зачисток» при подавлении Сентябрьского восстания и в двадцать раз круче «цанковского разгула» после взрыва в соборе.

В какой-то момент такой расклад начал нервировать братьев во Отечественном Фронте. Пошли жалобы советскому командованию и в Москву, — и Москва, не желая подставляться под возмущение Лондона, нахмурилась, вынуждая тов. Димитрова извиняться и уточнять: «Некоторая неудовлетворенность наших союзников решительными мерами по ликвидации фашистских агентов принята к сведению. Надеюсь, в течение недели нам удастся начать чистку на законных основаниях, тщательно и с полным соблюдением формальностей. Однако еще несколько дней полностью успокоить народ не сможем».

А поскольку в неделю не уложились, праздник продолжался и после официального приказа милиции приводить арестованных живыми и воздержаться от «конфискаций имущества без расписки», в итоге затянувшись — правда, но нисходящей — месяца на два.

ЗАКОН ПО ВЫЗОВУ

И тем не менее все-таки по нисходящей. Просто потому, что или стихия — или государство, а к тому же еще и уголовники пользовались случаем. Так что 30 сентября правительство, по предложению Кимона и уже без «красных» проволочек, утвердило наконец закон «О Народном суде». Произошло это вопреки всякой Конституции, но ее — спасибо тому же Кимону — «заморозили» 10 лет назад и потом — спасибо Борису — так и не «разморозили». Да и не шокировало это никого, ибо такое уже проходили.

Была, скажем, «Третья палата» — особый суд времен Стамболийского, формально существовавший для того, чтобы «наказать политиканов», виновных в национальных Катастрофах 1913-го и 1918-го, но фактически — чтобы очистить политическое поле для «мессии» и «сословной республики». Вот вам и прецедент. Заметьте, «оранжевый», без всяких «красных» тонов.

Говоря откровенно, необходимость поскорее найти и выпороть козлов отпущения, задобрив победителей, признавалась всеми, включая даже некоторых терпил. Тут расхождений не было, «союзники» по Фронту всё прекрасно понимали, да и не испытывали они к большинству тех, кому предстояло претерпеть, особых симпатий.

«Правительство, — заявил 26 октября во время переговоров о перемирии глава МИД "звенарь" Петр Стайнов, — не ожидая вызова к вам сюда, где нам была бы указана линия поведения, по собственному почину приступило к наказанию тех, кто толкнул наше государство на преступление против человечества. Эти преступники, которых порицает весь народ, будут судимы судом народа. Могу вас уверить, что меч народной Фемиды на этот раз со всей тяжестью народного правосудия безжалостно поразит их».

Вот только был нюанс. Георгиев и другие «фронтисты» рассчитывали, что созданием трибунала очертят какие-то рамки, отделят овец от козлищ, а злаки от плевел и остановят волну беспредела, по максимуму возможного переведя неизбежное «в рамки законности и справедливости, избегая максимализма и “правового нигилизма"». По крайней мере, в их ведомственной и личной переписке речь идет только об этом. А вот «красные»...

Судя по документам (а телеграммы и протоколы сохранились), их волновал не столько сам процесс, сколько то, что процесс вышел из-под контроля. И даже не столько это, сколько явное неудовольствие по этому поводу Москвы. А Москва была-таки очень недовольна возможным отдалением протеже от масс, которые могли испугаться, и, что еще важнее, не желала позориться перед сэром Уинстоном и м-ром Рузвельтом, чьи послы выражали аккуратное недоумение.

После того как 6 декабря представитель д-ра Гемето пожаловался в Союзную контрольную