Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

не с кем. Оставалось только снижать цену, и София, вписавшись в войну на стороне очевидного победителя, как минимум улучшила позиции для переговоров об окончательном мире.

Внутри страны тем временем ломали «наследие тирании». С постыдным запретом партий тут же покончили, разрешив все входящие в Отечественный Фронт. Остальные запретили, оптом — как «недемократические». И начали искать себя в новых обстоятельствах, естественно ругаясь и перетягивая одеяло каждый на себя.

Всем партиям хотелось стать массовыми. Даже как бы элитарное «Звено», понимая, что время «одиноких гениев над жалкой толпой» минуло, гостеприимно открыло двери «всем лучшим людям страны, кому дорога демократия», силою вещей превращаясь в прибежище «приличных», потерявших привычные загончики. Примерно в ту же дуду дудели и меньшевики (будем теперь называть их эсдеками), приманивая кого угодно «из числа народной и антифашистской интеллигенции».

В партии эсдеков, правда, еще и ругались между собой: кто-то считал, что некто Чешмеджиев не имел права, не представляя партию — от себя, без согласований, участвовать в перевороте, но основная масса справедливо решила, что раз некто Чешмеджиев взял банк, стало быть, теперь он и есть партия (к слову сказать, одна на всю Болгарию требовавшая сразу строить социализм, но не тот, который в СССР, а «мирный, эволюционный, конституционный и демократический»).

Наращивали мясо и «земледельцы», и тоже бранясь до хрипа: один огрызок некогда могучего БЗНС вошел в Отечественный Фронт и сел на коня, второй, пойдя за Муравиевым, угодил в «фашисты», — но возвращать былое влияние в крестьянской стране, требуя вернуться к «аграризму» (крестьянской кооперативной республике на базе «сословной демократии»), склока не мешала, тем паче что возглавил «правильных оранжевых» вернувшийся из Каира д-р Гемето, репутация которого реяла выше гор. Хотя, конечно, плотные-плотные связи с сэрами в стране, на 75 процентов принадлежавшей СССР, ничего хорошего не сулили, однако об этом пока что никто не думал.

Реально же самой демократической — без ориентации на «лучших людей», без призывов к какому-то не всем понятному «социализму» прямо сейчас, без деления на «сословия» — оказалась, как ни странно, БРП, стоявшая за собственный «национальный путь к обществу социальной справедливости», то есть почти за то же, за что и эсдеки, но мягче, корректнее, постепеннее, общими усилиями. И, что важно, — без тупого подражания советской модели, справедливо считая, что «Большой скачок» глуп и опасен. Иными словами, они шли в русле дискурса, очень модного в то время, когда не только коммунисты и социалисты, но даже самые отпетые либералы заметно «розовели» — вплоть до Рузвельта, считавшего, как известно, что «мир идет к тому, чтобы быть после войны гораздо более социалистичным», и тов. Сталина, которому в тот момент (эйфория неизбежной победы была велика) конструкция «народной демократии» с участием традиционных политиков казалась вполне жизнеспособной и позитивной.

Вместе с тем, поскольку всем было ясно, что в главной силе именно «красные», их ряды всего за пару месяцев выросли в 20 раз, с тринадцати тысяч членов до двухсот пятидесяти тысяч. Ну, правда, качество подгуляло, но это пока что мало кого беспокоило: «партнеры» боролись за количество.

Демонстрация в поддержку Отечественного Фронта

ЕСЛИ С ДРУГОМ ВЫШЕЛ В ПУТЬ...

И вообще — боролись. Между собой — относительно корректно, ибо ж кругом враги, зато всех прочих оттирая в сторону руками и боками, потому что нефиг, сразу надо было в общак вписываться, а не когда припекло, на готовенькое.

Окончательный запрет всех «недемократических» (то есть «почти фашистских», а значит, «фашистских», потому что фашизм «почти» не бывает) партий закрепили в Декларации руководств партий Фронта 12 октября: ни одна партия, не пожелавшая войти в состав до 9 сентября, пусть и не надеется. Ни «радикалы», ни либералы, ни демократы, ни даже «не те оранжевые».

И неважно, что «боролись с режимом». Не так боролись, а стало быть — «своеобразные профашисты». В целом. Но если кто-то хочет индивидуально, милости просим — при условии доказанного участия в борьбе и (обязательно!) личного участия в «народном вооруженном восстании».

Естественно, такой подход многих неприятно удивил. Лидер «не тех оранжевых» Димитр Гичев даже явился к новому премьеру выяснять, с какой стати он, три года отбывший в лагере за антифашизм и даже уговаривавший Муравиева не делать глупости, теперь стал «фашистом», — но внятного ответа не получил. Не могли же ему прямо сказать, что раз парламента нет, а его роль играет Национальный комитет Отечественного Фронта (НК ОФ), то пускать к себе чужих нет никакого резона.

Но что интересно, «красные» тут оказались не крайними. Как раз БРП против «расширения» не особо возражала, зато демократы — и «звенарь» Кимон Георгиев, и эсдек Григор Чешмеджиев, и «земледелец» Никола Петков, что называется, уперлись рогом. Более того, они всячески противились расширению представительства в НК ОФ собственных партий, потому что в таком случае у руля появились бы дополнительные конкуренты, а на фига?

Склоки сверху перекидывались и к подножию пирамиды, где власть подминала под себя местные комитеты Фронта. То есть начальство-то назначала София (какие выборы — чай, не при «монархо-фашизме» живем!), но мнения комитетов тоже нельзя было не учитывать: люди-то боевые, вооруженные, а к тому же свои, «красные».

Да вот беда: это сердило «союзников», и они требовали «паритета», громко и обиженно указывая, что «налицо очень странное понимание руководящей роли партии, которое мы считаем крайне пакостным. В руках слабокультурных и неокрепших марксистов оно может легко выразиться в партийной тирании корыстолюбия и властолюбия, на чем мы, "земледельцы", уже больно обожглись во время нашего правления».

В общем, объективно: и народ у «красных» был не шибко культурный, и одеяло они откровенно тянули на себя, но тем не менее коммунисты на такие «враждебные выпады» обижались, хотя и признавали, что задирать нос нельзя, и старались объяснять это активистам на местах, тем паче что и Москва категорически запретила учинять что-то типа «Вся власть Советам!». Избегать подобного тов. Сталин обещал сэру Уинстону, а тов. Сталин слово держал, и комитетчиков пришлось уговаривать, растолковывая, что лозунг про власть Советов — неправильный, «левацкий», а начальству надо помогать.

Однако по сравнению с грызней за портфели всё это были цветочки. Там шило шло на мыло столь яростно, что Москва, желавшая видеть новый кабинет чем скорее, тем лучше, всерьез беспокоилась, и была права: когда слоников наконец расставили по полочкам, оказалось, что народное правительство, как грустно отметил «красный», но умный Добри Терпешев, «состоит не из лучших людей».

Впрочем, не будем судить строго: из шестнадцати