Стальное зеркало - Анна Оуэн

А вот что касается советчика…

— Вы правы, Альфонсо. Благодарю. Так, наверное, все и было. Но идея вашего сиенца… не знаю, что там Чезаре написал, но согласен заранее. И сами же видите, что из этого вышло.

Если бы на свете были сероглазые белые коты, то Уго всерьез заподозрил бы в Альфонсо оборотня. Ночью он мышей ловит, по крышам гуляет и кошкам серенады поет, а днем вот, извольте видеть, иногда забывает, что ни хвоста, ни острых ушей на макушке у него нет, и шерсть на загривке отсутствует. Только в положенных человеку мужеского пола местах имеется, да и дыбом не встает.

Очень герцогу Бисельи не нравится, когда философа, которого он взял под крылышко… тьфу, откуда у котов крылья? — в общем, синьора да Сиена, ругают, и советы его считают неразумными. Кто его знает? Может, он до того и после того только хорошие советы давал.

Ну да ладно. С этими двумя спорить бесполезно, Чезаре такой ерундой тревожить нечего. А встретимся — расскажу.

И тут — извольте видеть, сам предмет диспута пожаловал, собственной персоной. Лукреция его, наверное, пригласила. Надеюсь, что объяснять, внятно и подробно, что ни Его Святейшество, ни Чезаре терпеть не могут вранья, недоговорок и тайн на пустом месте внутри семьи. Это все для посторонних, для врагов, для некоторых союзников. Но не для ближайшей родни. Не для отца и сына, не для брата и сестры. Понавыдумали… Альфонсо не понимает, наверное. Они там у себя привыкли при Ферранте черное белым называть перед чужими, красным перед своими и полосатым наедине с собой.

Заходит — беззвучно почти, только легкое шуршание, но это, скорее, из вежливости — кланяется, застывает на мгновение. Наверное думает, не лишний ли он тут — и, видимо, решает, что не лишний. Потому что делает шаг вперед и спрашивает:

— Что вас могло так расстроить, монна Лукреция?

— Наша с вами затея не понравилась моему брату, и он мне за нее жестоко выговорил, — немедленно объясняет кузина. Вот, значит, как. Их общая затея. Ну как же, я уже верю… — А все потому, что нашлись добрые люди…

— Лукреция… — просыпается котеночек, и опять руки ей на плечи опускает. Ну хоть что-то он да соображает. Если сестрица будет жаловаться этому советчику на Уго, это уже повод для настоящей ссоры.

Сиенец наклоняет голову… сейчас он стоит прямо против большого окна, тень ложится наискосок на каменные плиты, на ковер, на книжные полки.

— Монна Лукреция, кажется, произошла ошибка и я тому виной. Синьор ди Монкада просил у меня совета — и я дал его, думая, что он знает о том, что было раньше. Если же он не знал, он с легкостью мог понять меня превратно.

Сказать, что Уго озадачен — ничего не сказать: он припоминает давешний разговор, и на память еще не жалуется, рановато. Или простые слова языка, на котором говорят в Роме и в этом доме, могут значить самые разные вещи. Ну что, спрашивается, значит «о том, что было раньше»? Об этом их дурацком домашнем заговоре — или о том, что случилось? О первом, разумеется, не знал. Но так если синьор Петруччи считал, что Уго знает…

Тут с ума сойти недолго. Чтоб им всем так команды в сражении подавали, как они тут друг с другом разговаривают!

— И, конечно, ваш брат возмутился. Теперь он будет беспокоиться не только о том, о чем ему пишут, но и о том, что от него могут попытаться скрыть… Я был не прав. А синьор ди Монкада очень удачно ошибся.

— Я ошибся? — слегка так озверевает Уго. — Я?

Философ или как там его, оборачивается к нему.

— Были невольно введены в заблуждение… вы ведь вряд ли хотели создать впечатление, что внутри вашей семьи есть разногласия.

— Синьор да Сиена, — Уго вздыхает, считая про себя до десяти. — Если я и создал невольно такое впечатление, то вашими трудами и вашими советами. Очень неразумными советами.

— Кузен!

— Но синьор ди Монкада совершенно прав, — мягко вступает философ. — Если я дал вам этот совет — чтобы вы не тревожились о брате, а брат о вас — я обязан был проследить за тем, чтобы последствия моего совета не умножили вашего беспокойства. Он прав. Он вернулся в город позже и ни о чем не знал, он спросил меня — а я не ответил достаточно внятно.

— Вам вообще не следовало давать подобные советы моей сестре и прочим, — объясняет Уго. Он почти готов поверить, что все это было сделано с лучшими намерениями. Почти… — Понимаете ли, синьор да Сиена, брат, чьи тревоги вы приняли так близко к сердцу, терпеть не может недоговорок, лжи во спасение и прочей ерунды. Об этом могла забыть испуганная женщина, об этом могли не знать вы и ее супруг. Но об этом знает половина Ромы… союзная нам половина. Вот и думайте, что получилось.

— Благодарю вас, этого я и вправду не знал… Тогда вы правы вдвойне. И вы не ошиблись, вы исправляли мою ошибку. — советчик хмурится, — Но тогда как вышло, что все это одобрил Его Святейшество?

Его Святейшество имеет дурную привычку потакать своим детям, особенно — младшим, особенно — в мелочах. Но вот этого сиенцу знать не стоит… а если он и сам догадывается, то не стоит подтверждать вслух. Вот не хочется почему-то. Просто не хочется.

— Те доводы, что ближе, всегда проще принять, — пожимает плечами Уго.

— Право жаль, что эту историю я не смогу никому рассказать, — говорит сиенец. — Даже заменив имена. Вышел бы такой замечательный анекдот. Благородные молодые люди, заботливый отец… и дурак-доброхот в моем лице, который только чудом не спустил лавину. Я прошу вашего прощения, монна Лукреция. Это письмо должно было быть адресовано не вам.

Уго отчего-то кажется, что гость издевается. Каждым словом и каждой фразой. Но скажи он об этом сейчас — пыль поднимется до небес. Лукреция и так готова исцарапать кузена, а супруг ее стоит, слегка опустив голову, и то ли следит, чтобы никто не перешел границы вежливости, то ли выжидает момент для того, чтобы устроить ссору, которую потом не погасишь.

Очень неприятная ситуация. Долговязого человека в темной длинной симаре хочется повесить где-нибудь на задворках. Не потому, что он поставил Уго в дурацкое положение. Потому что вообще полез со своими советами, потому что ухитрился задурить голову и Альфонсо, и Его Святейшеству, потому что наш «котеночек» готов ради него ссориться с родней, а Лукреция так и попросту ссорится вместо того, чтобы подумать, в чем она неправа. Завелось тут не пойми что, не пойми откуда — из Сиены, из семейства Петруччи, но как бы сам по себе. Философ и мыслитель. А также друг и советчик. И то ли издевается, то ли нет — поди поймай. Скользкий он какой-то. Вернется Чезаре — разберемся…

Он сам у нас скользкий, Чезаре, дальше некуда. Но вот его удавить почему-то не хочется.