Стальное зеркало - Анна Оуэн

— Ну, вас-то это не касается… — опять фыркает хирург. Сосуды в обесцвеченной мышце похожи на дырочки в выдержанном сыре. Так вот и сочиняют, что артерии пусты и заполнены воздухом. Как же! Ослабь жгут, и такой воздух потечет, вон, под ногами в тазу этого воздуха… многовато, к сожалению. — А вообще вы правы. Мы создаем академии и университеты, чтобы обмениваться знаниями — и немедленно начинаем таить друг от друга каждое новшество, охранять их почище чем стеклодувы свои тайны… Да ведь поди тут пооткровенничай!

— И не говорите. До властей или толпы еще не обязательно дойдет — свои раньше разорвут. — В голосе сиенца впервые слышится нечто, похожее на злость.

— Непременно разорвут. Медики Хинда умеют оперировать ранения кишечника… и вместо ниток используют особо крупных муравьев, которые там водятся. Ну, представляете — они как бы скрепляют разрезы, челюстями. И ведь у них выживают, пусть и не все. Представьте себе, что подобное решил опробовать добропорядочный христианский врач… он-то точно не выживет. И не родня ведь его убьет… родне нередко безразлично, что там делает хирург.

— Достаточно вспомнить, что тут творилось после полудня… — фыркает синьор Бартоломео и аккуратно прибирает еще одну тонкую шелковую нитку. — Просто какой-то праздник глупости был, а не день.

— А ведь мы с вами не придумали ничего необычайного… это не муравьи. — Опять кровит, да что ж за незадача… и еще поди вылови vena brachialis, удравшую под глубокую фасцию плеча. Пере отодвигает белую прожилку срединного нерва и пациент в очередной раз выражает свой протест. С умеренной громкостью.

— Придумали, простите, вы. А я всего лишь подсказал пару вещей, которые упростят дело. Но да… и сосуды перевязывали всегда, и что резкий и сильный холод замедляет кровь и убивает чувствительность без вреда для тканей, если не перестараться… готово… ни для кого не новость — а они продолжают лить свое кипящее масло, будто не видят, что от этого их лечения умирают трое из шести. От лечения, не от ранений!

Сиенец сердито качает головой, потом смеется:

— Вы, наверное, слышали о том, какой казус случился с одним молодым армейским цирюльником из Аурелии, которому не хватило масла и смолы?

— Нет… вы всегда узнаете обо всем раньше.

— Он от отчаяния смешал розовое масло с желтками и скипидаром и обрабатывал этой смесью раны… в холодном виде. Представьте себе — заживать стало лучше, чище и быстрее. Очень достойный молодой человек. Как проверил результаты, сразу написал всем, кого знал. А оно неудивительно… если пациента варить живьем, пусть даже частями, ему редко от этого становится лучше.

— Молодой человек, видно, был не испорчен поучениями ex cathedra, исходящими от тех, кто и раны-то в глаза не видел. Нас всех следовало бы отправлять в армию на несколько лет… и назначать в помощники тем самым полковым знахарям, над которыми мы насмехаемся. Они и впрямь невежественны, умеют — но не знают, не могут понять, но умеют столько… мы даже и не подозреваем, сколько именно. Это нужно понимать и систематизировать.

— Вы совершенно правы. Подождите… вот теперь с сосудами действительно все. И пульс, смотрите, какой. Наше счастье конечно, что этот невезучий молодой человек здоров как зверь морской. Вы правы. Но мы ведь и сами умеем больше, чем знаем — вот вы, основатель хирургического факультета, скажите мне — зачем перед операцией моют руки и прокаливают инструменты?

— Шутите? Так делают все уважающие себя врачи еще со времен ахейцев. И прекрасно известно, что будет, если этим пренебречь… — Пере не слишком сердится на решившего поддеть его синьора Бартоломео. Сиенцу можно простить не только это.

Руки у него хорошие. По рукам узнаешь человека — и музыканта, и хирурга, и вояку… а у Петруччи руки говорят о многом: умелые и гибкие, в его-то годы.

— Совершенно верно. Я даже на себе как-то проверял — разница удивительная. Но почему? Никто ведь не знает. Милейшие францисканцы вообще полагают, что все дело в том, что грязь — вотчина дьявола…

— Может быть, и так. Это даже неплохо соотносится с представлениями древних, что грязь оскорбляет божественную Гигею. Люди до Рождества Христова, хоть и пребывали во мраке язычества, но нравственным чувством различали доброе и скверное. Телесную нечистоту, а тем паче таковую у медика они считали несомненной скверной — может быть, то и было представление о дьяволе. Который, как известно, бежит огня. Хотя бежит ли он щелока и горячей воды? — усмехается хирург. — В любом случае это объяснение не хуже прочих.

— Хуже. Много хуже. Потому что, не зная природы явления, трудно понять, что ему противопоставить.

— Воспалению, происходящему от вмешательства, будь оно целебным или злонамеренным, мы противопоставляем чистоту, — повторяет доктор Пинтор то, что много лет подряд вдалбливал студиозусам. — Это неизменный принцип хирургии с древних времен, и преемственность передачи знания его сохраняет. Даже не могу себе представить, что вышло бы, забудь врачи об этом — правда, и не представляю, как можно забыть.

— Забыть можно обо всем, а не понимая причины и назначения знания — проще простого. Ваши, доктор Пинтор, предки сумели достойно распорядиться доставшимся им наследством, но представьте себе, что в Испании пришли не они, а, скажем, гунны или угры. Что за дело им было бы до Гиппократа и Цельса? Изгоняли бы мы злых духов вместо мытья рук…

Раненый стонет. Наверное, представил себе, что происходит от гунна… а жаль, что не происходит. Добропорядочный гунн не стал бы размахивать косой, ему и меча с луком хватало. Красивый юноша, как многие в его роду, как многие в Толедо, куда пришли те самые помянутые сиенцем предки-везиготы. И из-за минутной придури останется калекой.

— Все хорошо, — говорит синьор Бартоломео, — Помогите мне, пожалуйста, — окликает он молодого человека у стены, — подержите ему голову.

Хорошо ли — будет ясно завтра, должна пройти хотя бы ночь. Если наутро пациент будет жив, то, наверное, с ним уже ничего не случится. Все что можно — уже случилось. Сначала ранение, глупейшее из возможных. Потом помощь, которую ему пытались оказать. Считается же, сколько ни учи, а все равно считается, что прижигание раны — маслом, разогретой смолой, каленым железом — способно остановить любое кровотечение. Иногда и впрямь способно. Если рана невелика, если она скорее глубока, чем широка, если значительная часть ткани размозжена, а не разрезана. Но приятель невезучего молодого балбеса махнул остро заточенной косой — и вот результат, которого не достигнешь и при ампутации. Гладко срезанная кость, гладко срезанные мышцы. Масло? Смола? Железо? Ничего, кроме ожога — а напор крови в сосудах очень быстро выбивает припекшиеся кровяные сгустки… и все по новой. Едва снимаешь жгут, кровь льется ручьем. Быть бы юноше покойником…