Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

имел никакого представления о неизменности законов мироздания, а ждал в продолжение столетий чуда, которое не явилось. Тщетно звал он его в день последней крайности и страшного отчаяния. И тогда небо показалось ему союзником его жестоких палачей, оно само показалось ему жестоким палачом.

Отсюда Черная месса и Жакерия. Мятеж был эфемерный, он продолжался всего одну ночь (гл. XII):

И вот толпа сбросила с себя иго, почувствовала в себе уверенность. Крепостной, на мгновение свободный, является королем на несколько часов. Немного осталось времени. Уже меняется окраска неба, и звезды закатываются. Еще одно мгновение, и суровая заря вернет его в рабство, под вражий глаз, под тень замка, под тень церкви, к однообразному труду, к вечной скуке, регулируемой звоном двух колоколов, из которых один говорит «всегда», а другой – «никогда». И кажется, будто каждый из них, кроткий и угрюмый, звучит в нем самом.

Сменим же обстановку и покинем парижскую литературную элиту в момент, когда во Франции обострилась идеологическая борьба, приведшая к рождению Третьей Республики. Сходную мысль можно прочесть в сочинении, вышедшем через три года после «Ведьмы» из-под пера эрудита из Ардеша «Ведьмы Виварэ перед лицом инквизиции» (1865). Испытывая чувство горечи от того, что его не оценили по достоинству как основателя местного геологического музея, Жан-Батист Дельмас решил разоблачить «злоупотребления» и «суеверия, которые на пятнадцать веков затормозили прогресс науки и цивилизации». Эти слова взяты из его посвящения Наполеону III, вместе с которым автор намеревался защищать «великие либеральные идеи». Таким образом, следовало начать с эпохи Средневековья, чей счет был оплачен сразу после вот такой цитаты («Повсюду деспотизм и Сатана: вот что такое средние века»):

Рабыни днем, ночь была единственным благодеянием природы, оставленным им священниками и сеньорами <…>. Чтобы снять усталость от стального гнета, угнетавшего их на протяжении дня, самые отважные и наименее толерантные начинали вести образ жизни волка или лисицы, живущих свободно только по ночам. Вскоре эти advoles, эта дичь, как говорили бароны, сформировали в большинстве провинций ужасающее свободное сообщество, настроенное против дворян и клириков, под названием Черная месса. Это была лига отчаявшихся, возмущенных распущенностью и деспотизмом господ. Там причащались к мятежу, читая церковную службу задом наперед из презрения к Иисусу Христу. Такую безумную ненависть к Богу они черпали в своих уязвленных сердцах и отчаянной нужде.

Читал ли нотариус из Прива Мишле? Во всяком случае, его ви́дение во многом совпадало со взглядом знаменитого историка, вплоть до анахронического помещения сатанинского ведовства в середину XIV века, потому что в XV веке «все уже было отжившее, даже печаль…» Однако, если шабаш чем-то напоминал «страну Кокань», представленную на сельских праздниках и способную переместиться в воображаемое мятежа, великий разгул вокруг Сатаны стал бы изменением общественного порядка. Итак, показания, полученные во время процессов, свидетельствуют: вожаками ведьм являлись те, кто занимали доминирующие места в «реальном» обществе. Приведем пример, разумеется, поздний, но обильно документированный: в конце XVI и начале XVII века на шабашах в Лотарингии, куда ведьмы отправлялись по принуждению, предлагали крайне мало сексуальных утех и каннибализма; то, что там происходило, больше напоминало пародию на сельский праздник: танцевали спина к спине и ели жуткую еду, но главным образом занимались порчей урожая (град, заморозки, нашествие гусениц). Ничего ужасного, скорее, согласно Робину Бригсу, мрачный отголосок тяжкого и монотонного существования («Шабаш ведьм в Лотарингии»*)[44].

На соседних территориях, изученных Элизабет Бизель, а именно в юрисдикции кантона Дьёз (в немецкоязычной части Лотарингии, в настоящее время департамент Мозель) и в окрестностях Трира, во время активных гонений, пришедших на 1570–1630 годы, на шабаше в основном танцевали и пировали без хлеба и соли, поскольку соль, часто используемая в католических обрядах, символизировала чистоту и союз с Богом. Празднества иногда проходили на сельской площади или в доме мэра: социальные различия продолжали сохраняться, поэтому во главе сообществ колдунов и ведьм стояли мэры или их жены (которым воздавали почести), а на ассамблеях председательствовали богатые нотабли («Описание шабаша на основании признаний обвиняемых, схваченных в Лотарингии и Трирской области»*).

Необходимость дьявола

Стала ли жизнь в XIV веке столь непереносимой, чтобы – вслед за Мишле – утверждать, что от отчаяния, под «роковым давлением железного века и крайней нужды <…> даже ад казался убежищем, желанным приютом, несравнимым с адом жизни на этом свете»? В изменениях, в результате которых преступления ведовства обрели конкретные рамки, немалую роль сыграли первая волна процессов и суровые времена, характеризующиеся высокой смертностью (чума, война, голод) и кризисом доверия к элитам. Для Мишле драма крестьянина, похоже, заключалась в том, что отныне сеньор, угнетавший его, требовал платить повинности деньгами, а личностные отношения, прежде существовавшие между сеньором и его данниками, канули в Лету. В предисловии к изданию 1959 года (текст воспроизведен в «Essais critiques», изданных в 1964 году) Ролан Барт подчеркивал угнетение и разрыв связей взаимопомощи, причиной которого стал «тайный сговор золота и кабалы». Перед лицом этой новой бесчеловечности

именно ведьма, отверженная, удалившаяся от мира, сберегает и защищает человечность. Так, на протяжении всего Средневековья и до самого его конца, ведьма – это функция: практически бесполезная, когда общественные отношения содержат в себе определенный элемент взаимопомощи, она развивается пропорционально истощению этих отношений: отношения исчезли, ведьма торжествует.

С этой точки зрения ведовство представляется «плодом социального отчуждения». Поэтому, не желая играть словами и опираясь на источники, справедливо отметить, что ведьма появилась из чувства человечности, из клубка социальных и семейных связей, из пересечения интересов и застарелых обид, в плену которых находился человек, будь то мужчина или женщина. В последние годы исследователи, в частности в Центральной и Восточной Европе, выявили совпадение образов колдуна и ведьмы, с одной стороны, и святых – с другой, полагая их наследниками, принявшими на себя обязанности шамана в дохристианском или нехристианском обществах, а именно обязанность общения со сверхъестественным[45]. Но если ведьма и играла определенную роль, то это была роль козла отпущения, а никак не спасителя человеческой природы. В глазах мирских властей, а особенно в глазах церкви функция ведовства происходила из предназначения: она, если можно так сказать, явилась конечным его проявлением, которое на протяжении веков исполнял дьявол. Ведьма пребывала на втором месте, и в этом заключался единственный ее недостаток. Она или кто-то другой, идентичность персонажа значения не имела, тогда как преступление, «исключительное»[46] – согласно юридической категории, отныне занявшей свое место, было необходимо, и Сатана, кому оно шло на пользу, тоже