Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

Мишле понял нужность дьявола и напомнил об этом во введении:

Теперь, когда влияние его стремительно близится к закату, хорошо ли мы знаем, что творилось тогда? – Разве Сатана не был необходимым актером, необходимой деталью огромной религиозной машины, сегодня оказавшейся неисправной? Любой хорошо функционирующий организм, двойственен, имеет две стороны. Так устроена жизнь. Это своего рода равновесие двух сил, противопоставленных, симметричных, но не равных; та, что слабее, является противовесом, следует за другой. Высшая сердится и хочет ту, вторую, устранить. – Напрасно.

<…> Дьявол не более, чем догма, от которой зависят все остальные. Разве коснуться вечно побежденного не означает дотронуться до победителя? Сомнение в поступках первого приводит к сомнению относительно дел второго, чудес, которые он сотворил специально, чтобы сразить дьявола. Небесные столпы стоят основаниями в пропасти. Вертопрах, расшатавший адское основание, может бездельничать в Раю.

Иначе говоря, антиклерикализм Мишле подвел его к пониманию, на каких основаниях покоилось образцовое антикатолическое и антиклерикальное преступление; однако, предпочитая толкование, принятое в его время, то, что создало Жака Крокана как мученика а la Жанна д’Арк и пленника собственных одержимостей (женская кровь и секс), он не смог понять, насколько, в сущности, культ Сатаны был функционален по сравнению с католическим культом.

Однако в ряде факторов он отметил характерную для шабаша инверсию. Так, в главе VI («Договор») он пишет:

Она становится на четвереньки и воздает ему почести!.. Сначала она выражает ему свое благоговение в формах, принятых служителями храма, символически изображающих полное отречение от своей воли. Как властный дух, ее господин, князь мира, князь ветров, в свою очередь осеняет ее. Она сразу приобщается трех таинств, но наоборот: таинства крещения, священства и брака. В этой новой церкви, представляющей изнанку настоящей, все должно делаться наоборот. Покорная, терпеливая, подвергается она жестокому посвящению. Одно слово поддерживает ее – «Месть».

Был ли это и в самом деле подвиг историка? Достаточно заглянуть в несколько источников, а потом, как уже сказано, вообразить факт глумления над вековой католической обрядностью, способный запустить фантазматический процесс, воспроизводимый человеком не только в западной цивилизации. Кроме того, когда снят слой, созданный буйной фантазией и чувством стиля, то в устройстве шабаша по Мишле нет ничего особенного, что следует сохранить, разве что принесение себя в дар Сатане, вступление со всеми присутствующими в половую связь и пародию на евхаристию. Если хорошенько подумать, этого вполне достаточно, но постановка, изобилующая ненужными подробностями и описанная в главе XI, в конце концов, заслоняет остальное:

Затем начинается отречение от Иисуса, и чествование нового господина, феодальный поцелуй как при вступлении в орден храмовников, поцелуй, вместе с которым человек отдает все – стыдливость, чувство достоинства, волю; надругательства над бывшим Богом при отречении нарастают, «ибо предпочтение отдают любви к тылу Сатаны».

Теперь очередь для жрицы принести жертвоприношение. Деревянное божество принимает ее, как некогда Пан или Приап. В соответствии с языческой формой обряда, она отдается ему, на мгновенье садится на него, как пифия на треножник Аполлона[47]. Так получает она от него дыхание, душу, жизнь, плодородие. Потом не менее торжественно она очищается. Отныне она сама является живым алтарем.

<…>

Действие второе. – В момент, когда толпа, слившись в головокружительной пляске, чувствовала себя единым телом как под влиянием близости женщин, так и под влиянием смутного чувства братства, она возвращалась к мессе… Распростершись во прах, всем своим униженным телом, со своими пышными черными шелковистыми волосами она (гордая Прозерпина) отдавала себя. Демон служил службу у нее на чреслах, читал Credo, совершал приношения.

<…>

Какую гостию она раздавала? Не шуточную гостию, что появится во времена Генриха IV, но поистине такую confarreatio[48], которую мы видели в любовных напитках, любовную гостию, пирог, приготовленный на ней, на жертве, которая завтра сама могла оказаться на костре. Это была ее жизнь, ее смерть, которую съедали. В ней уже ощущалась ее горящая плоть.

В последнюю очередь на нее возлагали два подношения, куски плоти, той, что еще совсем недавно была живой: останки взрослого жителя деревни и останки младенца. Они принимали участие в чествовании женщины, алтарь и гостия, и собрание (понарошку) причащалось и первыми, и вторыми. – Тройная гостия, совершенно человеческая. Под тусклой тенью Сатаны народ поклонялся народу.

<…>

Глумясь над словами: Agnus Dei[49], и т. п. и над преломлением христианской гостии, она приказывала принести жабу в одежде и раздирала ее.

Борьба с «мятежницами и ослушниками»: возникновение «преступления против величия»

Развитие процедуры следствия, поощрение признания

Будем исходить из единственной вещи, имеющейся в нашем распоряжении: приговоры и признания, сохранившиеся в архивах. Долгое время историки игнорировали основной принцип, согласно которому юридический источник не может считаться оригинальным, потому что, с одной стороны, он постоянно перерабатывался с использованием косвенной речи (Item, dixit quod…: «также он сказал, что…») или даже вымышленных диалогов между судьей и подсудимым, придуманных писцом. Поэтому подобный источник говорит нам больше о судье, чем об обвиняемом, и нисколько не «регистрирует» его слова. Вот почему сегодня мы совершенно иначе, нежели сорок лет назад, расцениваем показания Жанны д’Арк, равно как и ее боевого товарища Жиля де Ре – «Синей бороды» из легенды, обвиненного в убийстве десятков детей[50]. Читая бредовые, но, в сущности, похожие или даже идентичные рассказы, содержащиеся в сотнях документов, единственно возможным путем является попытка понять принципы и механизмы, приведшие к созданию этих документов, иначе говоря, получить представление о том, как работала чрезвычайная судебная процедура, рассматривавшая самые тяжкие преступления.

До XII века осуществление правосудия опиралось на обвинительную процедуру: судья выступал на сцену в результате выдвинутого обвинения, и ему оставалось только найти доказательства. Начиная со второй половины XII столетия церковь стала самостоятельно вести следствие, организовав его по древнеримскому образцу и используя, когда речь заходила о защите общественного дела или величия (majestas) народа и государя[51]. Церковные легисты, и прежде всего из окружения Папы, разработали чрезвычайную процедуру, применяемую при совершении наиболее опасных преступлений («жестоких» преступлений), основанную на проведении расследования исходя из fama publica – то есть на основании «общественной молвы». В 1215 году IV Латеранский собор в своем 8-м каноне предписал начинать расследование против любого, уличенного молвой (fama) в «бесчинствах». Также были разработаны основные элементы процедуры, позволяющие трибуналу возбуждать дело, не дожидаясь обвинения или доноса, чтобы быстро и эффективно реагировать на угрозу, которую суд сочтет серьезной. А