Призраки Черного леса - Евгений Васильевич Шалашов

я успокоить девушку. — Давайте-ка ближе к делу. Вы согласны выйти за меня замуж, и это замечательно.

— Господин Артакс, сразу хочу сказать — я даю согласие только ради усадьбы и дома. Никаких чувств я к вам не питаю.

— И не надо, — добродушно отозвался я. — Должны быть какие-то формальности, кроме венчания? Мне бы самому не хотелось этим заниматься.

— Господин Артакс, обсудим это не здесь, не на улице. Я пришла для того, чтобы потом не передумать. Теперь же, с вашего разрешения или без оного, но я пойду.

— Э-э-э, фрейлейн Кэйтрин, — начал я, но забыл, чего же хотел сказать. Вспомнил, что хотел предложить денег на новое платье, но передумал. Провожать она себя не позволит… а если ограбят? А, вспомнил.

— Я хотел сказать, что сегодня в усадьбу должны привезти каминные часы.

— Какие часы? — не поняла Кэйтрин.

— Ну, такие, с двумя конями. Пусть Томас их выгрузит и поставит у себя.

— Томас закапывает ваших покойников. Подождите… Господин Артакс, а зачем вам каминные часы? Куда их ставить? В нашем… простите, в вашем доме еще ремонта недели на две.

— Томас сказал — на неделю.

— Много конюх понимает в ремонтах, — фыркнула Кэйтрин. — Господский дом — это ему не конюшня. Неделя уйдет на то, чтобы починить стены, перекрыть крышу — черепица нужна новая, заменить половицы, вставить стекла. Брауни говорит, что придется перекладывать камин, а хорошо бы и кухонную печь — дымоходы почти завалились. За пять лет уцелел лишь внешний облик дома. Куда вы поставите часы, если нет камина? На конюшню?

Я начал злиться. В кои-то веки купил что-то домашнее, чем не режут, не колют, не убивают (хотя, если кинуть часы со стены, голова в панцирь провалится…), а тут замарашка в старом платье читает нотации.

— Ступайте домой, фрейлейн, — устало изрек я. — Завтра я приеду в усадьбу, и мы обо всем поговорим.

А часы, если хотите, поставьте на конюшне. Они бронзовые, ничего с ними не сделается. Считайте, что это подарок невесте.

Фрейлейн ушла, держа спину прямо, словно кол проглотила. Я же постоял немного, повздыхал и ушел в свой номер. Сняв сапоги, упал на постель не раздеваясь, чего за мной не водилось. Лежал, смотрел в потолок, ломая голову — ну зачем? Ну кой черт дернул меня за язык, когда предложил этой дурнушке выйти за меня замуж? Я же хотел спокойно дожить свой век, а вместо этого получил сплошную головную боль. Как женщина фрейлейн Кэйтрин меня не прельщала. Нечему там прельщать. К тому же разница в возрасте была ощутима, а я никогда не западал на молодых женщин — бордели в расчет не беру, там и шестнадцатилетняя выглядит далеко за тридцать.

И куда мне деваться? Сказать, мол, простите, фрейлейн, я передумал, нельзя. При всех своих недостатках — а их у меня столько, что ни один писец не возьмется перечислить, — я считал за собой одно лишь достоинство — умение хранить слово. За долгие годы привык, что меня самого можно предать, отношусь к этому с пониманием. Люди слабы и привыкли действовать так, как им выгодно, а не в силу взятых на себя обязательств. Но за собой я такого права не допускал. Умение держать данное слово — это единственное, за что я себя уважал. Отступишься от принципа один раз — значит, все! Стало быть, мне отказаться от брака невозможно. С другой стороны, можно же сделать так, что фрейлейн Йорген сама возьмет назад собственное слово. И это очень даже реально, потому что девице нужен не я, а усадьба! Да черт с ним, с имением, и с усадьбой, отдам фрейлейн купчую, и пусть она делает с ней все, что хочет!

На душе сразу стало легче. В конце концов, у меня остается уйма денег. Больше, чем я смогу истратить за всю жизнь. А уж по здешним-то ценам — так и за две жизни. Куплю себе маленький дом. Чтобы была лишь спальня с гостиной, а еще кухня. Хотел когда-то иметь библиотеку — обойдусь. Книги могут постоять и в гостиной. Или зачем мне гостиная, если я не собираюсь водить гостей? Найму приходящую кухарку — она будет стряпать, вытирать пыль. Нет уж, никаких слуг! Буду заказывать завтраки-обеды-ужины в трактире, а уборку в доме могу сделать и сам. При доме конюшня. С гнедым я и сам управлюсь. Накормлю, напою, вычищу и навоз вывезу. А что же делать с Кургузым? Вроде решил оставить мерина при себе. Стало быть, конюшня на двух лошадей. И навоз убирать за двоих…

И вообще — зачем мне свой дом? Жить по постоялым дворам, гостиницам и трактирам, не задумываясь, кто будет стирать белье, менять простыни, готовить обед, гораздо проще. Не спорю — это дороже, но если есть деньги, чего их считать? Может, остаться в гостинице, на положении постоянного постояльца? Как интересно звучит — «постоянный постоялец». Слова схожие, а смысл разный!

Идея с гостиницей мне понравилась. А возможность отказаться от свадьбы — еще больше. Не выдержав, я вскочил, и через несколько минут мы с Гневко уже скакали в сторону усадьбы.

В усадьбу мы явились в тот момент, когда сын часовщика и мрачная Кэйтрин снимали часы с повозки. Гневко, сообразивший, что я не горю желанием таскать тяжести, перешел с галопа на такой медленный шаг, что, пока мы добирались до флигеля, помогать уже было поздно.

Спешившись, полюбовался на кроткого ослика, запряженного в повозку, решил пройтись до конюшни. Вряд ли там что-то изменилось, но нужно чем-то занять время, пока Кэйтрин пристраивает свой подарок. Места во флигеле немного, но пара футов найдется.

Я успел пройти шагов пять, не больше, как за спиной раздалось презрительное ржание Гневко. Видимо, гнедой сказал что-то нехорошее про ослиную маму — в ответ послышался обиженный рев. И, как всегда, пока уши слушали, тело спасалось — я резво припустился к конюшне и прижался к стене. Вовремя. Осел, растопырив копыта, прижал башку к земле и, приподняв задницу вместе с тележкой, кинулся на обидчика. Лопнула хлипкая веревка, тележка опрокинулась на бок, а длинноухий, открыв пасть, бросился на гнедого с намерением закусать того до смерти.

И тут я пережил величайшее изумление — боевой конь