Последние первые планетяне - Павел Третьяков

в проклятую глухомань западных степей. С Давыдовым дело было проще. Он попросту стыдился собственного положения как замены на офицеришку на минималках, однако не мог позволить дать слабину на людях.

Чуть погодя все же первый помощник прервал молчание:

– Впрочем, попытка – не пытка, – натужено улыбнулся он.

– О чем вы, Минин?

– Обратиться к начальству за подмогой…

Николай заметно растерялся.

– Конечно, – пробормотал он. – Постараюсь связаться с Большим Кольцом.

Рыская глазами по окружению, Давыдов остановился на Камилле. В эти минуты, пока они с первым помощником вели разговор, девушка стояла молча, однако выражение ее лица и недвижимая фигура казались напряженными, словно она раздумывала над чем-то невыносимо тяжелым для смертного ума. Давыдов, встречавший немало представителей их общего дела, знал этот взгляд. Ни у кого в Борей-Сити, даже у Минина, он доселе не замечал его. Это был взгляд человека, который наперед знает нечто важное, просто пока всецело не осознает.

– Что не так, офицер? – обратился старшина к Камилле.

Девушка встрепенулась, как ото сна, и растерянно пожала плечами:

– Не уверена, босс.

– Брось. Говори.

– Просто дурное предчувствие по поводу этой затеи. Исследовать клятый каньон. Но и ощущение, что необходимо сделать это. – (Давыдов с Мининым одинаково ухмыльнулись). – Чего вы? – смутилась Камилла.

Первый помощник все еще кротко взглянул на старшего офицера, и Николай сказал:

– По всем признакам, полицейская интуиция. Похоже, за этим правда что-то кроется.

Разом тяжело вздохнув, все трое замолчали.

Они простояли у обрыва еще несколько минут, затем Минин заметил, что скоро совсем стемнеет, и дорога вниз, в город, с каждой минутой становится опаснее. Камилла поддержала товарища, твердо заявив, что не собирается проводить ночь в дурацком бункере.

Завороженный закатом, Давыдов недовольно фыркнул, однако велел незамедлительно собираться в обратный путь.

Глава третья. Последний совет старейшин

«Не верьте тем, кто по наивности утверждает, будто и западные наши братья унаследовали то стремление к эстетике и роскоши жизни, за которое цивилизованному человеку не должно быть стыдно. Увы, это неправда. В вопросах быта, равно как общей культурности, люди на фронтире недалеко ушли от дикарей со Старой Земли. Думаете, это клевета? Не страшно – и я думал. Пока неконтролируемая тяга этих людей портить все вокруг не убедила меня в обратном…»

Р.Р.

Из заметок о Западе, 22** год

11

Вопреки беспричинной вере Давыдова в то, что само по себе его появление в Борей-Сити запустит некую цепочку событий, способных пролить свет на исчезновение начальника Громова, за следующую неделю его пребывания в городе не случилось ровным счетом ничего значительного. Дело не сдвинулось с мертвой точки, управления соседних городов молчали, а предотвращенный первым помощником фермерский конфликт остался на многие дни самым знаменательным происшествием.

Близкое к стагнации состояние дел поначалу не донимало Николая, но по прошествии нескольких однообразно бессобытийных смен все-таки стало вгонять в тоску. Когда посреди очередной такой смены Минин предложил прошвырнуться до жилища Громова – осмотреть его свежим взглядом, – Николай не удивился себе, что воспринял при других обстоятельствах скучнейшую перспективу с непомерным энтузиазмом.

Несмотря на солидное положение в обществе, почти во всех проявлениях обыденности человека – в вопросах жилья в том числе – Василий Громов представился перед преемником весьма далеким от довольствования благами жизни в достатке. Будучи одиноким немолодым мужчиной: без постоянной спутницы и отпрысков, – он кантовался в небольшой квартирке в десяти минутах ходьбы от центральной площади, по словам Минина, буквально через дорогу от дома, где в свое время проживал с родителями. При всем трепете Давыдова перед родным Бинисом и при всем неудовольствии стремительным, но вынужденным переездом, молодого офицера всегда страшила перспектива завязнуть по жизни на одном месте. Пример Василия Громова, проведшего как юность, так и старость в прямом смысле на одной улице, пробирал его почти могильным холодом безутешного сожаления.

Сама квартира, однако, как ни странно, пришлась Давыдову по вкусу. Двухкомнатное жилье на третьем этаже крупного таунхауса, она расположилась в стороне от шумных улочек города и в то же время в шаговой доступности от полицейского управления. Окна некоторых комнат выходили на озелененный внутренний дворик, и хотя в помещениях, определенно, не хватало света, квартира тем не менее создавала впечатление самого славного жилья из всех, что видел Николай с момента приезда.

Сорвав со входной двери полицейскую опечатку, молодые люди вломились к Громову, как к себе домой. Хотя Николай был тут впервые, беспокоиться за сохранность именно того порядка вещей, в котором они оставались со дня пропажи жильца, не представляло смысла. Офицеры под руководством Минина бывали тут сотню раз с момента, как Громов перестал выходить на связь. Не единожды они вывернули жилище наизнанку в отчаянных попытках отыскать хотя бы намек на его местонахождение, однако тщетно. В общем-то, сам Давыдов не надеялся заметить в квартире какую-нибудь подсказку, в спешке упущенную подчиненными. Но на откровенном безрыбье решил хотя бы поглядеть, как жил человек, на которого молился и порой продолжает молиться город, хотя скоро грянет месяц, как старший офицер исчез при загадочных обстоятельствах.

Пожалуй, внутренне квартира полностью соответствовало образу посвятившего себя служению обществу человека, какой и сформировался у Давыдова уже вскоре после приезда в Борей-Сити. Лишенная украшений и безделушек, которые каждому жилью предают особый шарм и которые вместе с тем являются ретранслятором души, поселившейся в их окружении, квартира Громова напоминала магазинную инсталляцию: эстетичную, но пустую. Книжные полки в гостиной были заполнены лишь наполовину. Кое-где грудились старенькие печатные издания, а там, где библиотеке не хватало обширности, зияли дыры, словно с момента, как в этих стенах появился жилец, прошло от силы пара недель, но никак не пара десятилетий. На огромной кухне стоял непропорционально крохотный стол, и к нему имелся всего один стул. В сушилке – минимум посуды, на холодильнике – один-одинешенек магнит с патриотически-вычурным изображением флага западных земель. На тумбочках и полках в спальне, то есть в местах, где большинство людей, семейных или просто умеющих разделять работу и личную жизнь, расставляют