ТЕНЬ ПРОШЛОГО - Дикси БРАУНИНГ

Но, прежде чем она смогла бы осуществить это намерение, вернулся Бенджамин.

– Если вы готовы отважиться пообедать, то прошу к столу, – добродушно сказал он.

– Вот этот Л. Морис, – вежливо увещевал Уолт, входя вслед за хозяином в маленькую, залитую солнцем столовую, – подает некоторые надежды.., немного грубовато, э-э, но очень милая непосредственность. Конечно, трудно что-либо обещать, но я могу попытаться продвинуть этого молодого человека. На этой стадии поддержка жизненно необходима для такого многообещающего художника.

Прикусив язык, Челис старалась не смотреть на мужчин. Все уловки Уолта она знала наизусть: преуменьшить свою заинтересованность, а потом медленно проследовать от безразличия к снисходительности и, когда жертва почти уже в руках, подступить с ножом к горлу, то есть с контрактом, и наложить лапу на любой мазок по бумаге или по холсту, который художник сделает за ближайшую сотню лет. Уолт всегда настаивал на исключительных правах на своих художников.

Челис уткнулась было в керамическую кастрюлю, но не выдержала и, подняв голову, встретила улыбку Бенджамина.

– Прошу прощения за это, – развел он руками, кивнув на нечто запеченное, содержавшее в себе, казалось, все оттенки серого цвета: зеленовато-серый, розовато-серый и еще какой-то неопределенный коричневато-серый. – Перл сказала, что на сладкое откроет банку персиков; это будет кульминацией обеда, если, конечно, не возможность ботулизма.

– Так вы говорите, что лично знакомы с некоторыми авторами собранных вами работ, – вновь начал Уолт, щедро накладывая себе сомнительную стряпню Перл. – А не знаете ли вы случайно, э-э, что-нибудь об этом господине Морисе?

Бенджамин намазал маслом два крекера, один Челис, другой себе.

– Ее зовут Лара. Да, это правда, она действительно мой хороший друг. А что? – поинтересовался он с таким наивным видом, что Челис, подавив улыбку, быстро опустила глаза.

Он отлично понимает, что происходит, догадалась она. Человека, который сумел собрать такую превосходную коллекцию, так просто вокруг пальца не обведешь.

Бенджамин протянул ей второй бутерброд, и она благодарно улыбнулась. Он кивком указал на блюдо с шинкованной капустой сомнительной свежести под майонезом, но она покачала головой. Она подождет персиков.

Уолт тем временем не умолкал. Возможно, ему удастся уговорить представителя одной из второстепенных нью-йоркских галерей взглянуть на пастель и, может быть, даже выставить ее. Уолт и на милю не подпускал к своим открытиям мало-мальски сведущих агентов.

– Вы, конечно, понимаете, у галереи Кортичелли свои требования, – бормотал он извиняющимся тоном. – Я не могу обещать своего личного участия, по крайней мере официально.

Тут Челис и Бенджамин оба разом заметили, что, целеустремленно преследуя свою добычу, Уолт проглотил несколько больших порций жаркого и увядшей капусты. Челис отчаянно сжала губы и поспешно отвернулась, чтобы не видеть глаз Бена. Они словно разговаривали одними глазами и даже смеялись вместе на фоне трескучего монолога Уолта.

Когда подоспели персики домашнего консервирования, политые густыми сливками и неожиданно вкусные, Бенджамин тактично отверг предложение Уолта по поводу обнаженных фигур, но согласился познакомить его со своим очень хорошим другом, Ларой Морис.

С очень хорошим другом. Эти слова звучали у нее в ушах, когда она смотрела, как он выходит из комнаты, двигаясь с чисто мужским, характерным для него изяществом. Она почувствовала небольшой болезненный толчок, ничего общего не имевший с симптомами пищевого отравления.

Договорившись об импровизированном ужине в мастерской своей подруги-художницы, Бенджамин предложил им совершить экскурсию по его ферме.

– Нет-нет. Нам с Челис нужно еще обсудить кое-что важное, – твердо заявил Уолт. – Я, знаете ли, человек крайне занятой. И хотя в другой раз с удовольствием осмотрел бы, э-э, скотный двор, но теперь, к сожалению, вынужден отказаться за нас обоих. Вы уж не обижайтесь, приятель.

Глава 8

Как и все остальные части дома Бенджамина, библиотека была отмечена печатью его индивидуальности. В последних поколениях семейства По женщин было немного, и в доме воцарился стойкий мужской запах. Здесь пахло кожей и сигарами. На кожаном диване лежали закрытая книга и поднос с графином и двумя бокалами из-под шампанского, которые Перл не успела убрать. Интересно, с кем это он пил и когда, подумала Челис. Рядом с диваном в высоком хрустальном с серебром кувшине стоял одинокий цветок магнолии – нелепый женский штрих в холостяцком быту.

Челис подумала о той женщине, которая стала Джин По. Долго ли длился их брак? Почему он распался? Они жили здесь или где-то в другом месте? Лучше бы в другом. Поймав себя на этом желании, Челис сделала себе выговор за излишнюю чувствительность.

Уставясь в стену, на которой висели в рамочках фотографии быков ангусской породы, она пыталась отогнать от себя мысли о Бенджамине По, но они упрямо к ней возвращались. Ей предстоял серьезный разговор, нужно было как следует собраться, чтобы чувствовать себя уверенно. Конечно, на эту тему лучше было бы поговорить с Уолтом где-нибудь в другом месте, например в аэропорту или в незнакомом ресторане. Где угодно, лишь бы подальше вот от этого заваленного письменного стола Бенджамина, его соломенной ковбойской шляпы, небрежно брошенной на потертый кожаный стул.

Пока Уолт выбирал себе место, подтягивал у колен гладкие синтетические слаксы и раздражающе тщательно усаживался, Челис твердо решила отказать ему с наивысшим тактом, на который она только способна.

– Челис, насколько я понял из слов По, ты не собираешься возвращаться завтра со мной. Может, мне удастся тебя переубедить?

Челис осторожно опустилась на краешек стула напротив, жалея, что после второго за утро купания у нее не было времени обновить макияж. Сейчас он бы ей совсем не помешал.

– Уолт…

– Если же нет, – не слыша ее, продолжал он, – то я бы тебе предложил отдать мне свои полномочия в деле со Смитсоном. Видишь ли, на следующей неделе будет выставлена на продажу маленькая, но необычайно ценная коллекция миниатюр, что должно восполнить…

– Уолт! – Челис была настолько раздражена, что диву давалась, куда исчезла вся ее чувствительность.

Он остановил ее жестом ладони, такой же розовой и гладкой, как у самой Челис.

– Я знаю, дорогая, что ты не желаешь вникать во все подробности. Я только хочу уберечь тебя от хлопот, и, поскольку завещание скоро будет официально утверждено, мы могли бы кое-какие второстепенные…

– Уолт, замолчи! Я уже решила, как распоряжусь имуществом Джорджа. Спасибо тебе за заботу и помощь, но видишь ли, я не могу принять ее со спокойной душой, потому что абсолютно уверена: Джордж вовсе не собирался оставлять меня главной наследницей. Я думала об этом. В его возрасте завещанию не придают большого значения. Он мог даже и не помнить, что изменил его после нашей свадьбы, а потом было уже слишком поздно, так что видишь: при таких обстоятельствах…

– Нет, не вижу! Джордж прежде всего хотел бы, чтобы его коллекция оказалась в руках у знающего человека. А там одни Модильяни чего стоят!

– Уолт! Послушай. Я собираюсь отдать коллекции в alma mater Джорджа, а портфель ценных бумаг пойдет в оплату административных расходов. Ведь, насколько я понимаю, университету нужно будет построить специальное хранилище для них. В наше время приходится смотреть в зубы дареному коню: можно ли его прокормить, не говоря уже о налогах.

Было и еще кое-что, но Челис сейчас было не до тонкостей. На карте стояла ее независимость, и она не могла позволить себе брать подачки у человека, достойного презрения. Правда, теперь, когда импульсивное решение было окончательно принято, она, как ни странно, почувствовала некую абстрактную жалость к своему бывшему покойному мужу, несмотря на то что почти два года ее жизни он превратил в ад, ни разу даже не повысив голос, а лишь с улыбочкой нанося оскорбления, после которых она должна была перестать уважать себя как личность и особенно как женщину. Сомнения в своей полноценности еще долго отравляли ей жизнь даже после того, как она от него ушла. Эти сомнения и отчаянное желание избавиться от них вкупе с лихорадочным ритмом жизни и постоянной нервотрепкой на работе привели к тому, что она окончательно выбилась из сил.

Только теперь, по прошествии времени и находясь вдалеке от тех событий, обрела она способность к трезвым суждениям и смогла дать оценку своей семейной жизни. Она поняла, что, пробуждая в ней комплексы, он тем самым заглушал свои собственные, заложенные глубоко в его душе. К счастью, она смогла заработать самоуважение, ему же приходилось его покупать. У нее осталась работа – по крайней мере она на это надеялась, если удастся отказать Уолту достаточно тонко и тактично. Что бы ни случилось, она твердо стоит на ногах и без куска хлеба не останется. Никогда больше ее самооценка не будет всецело зависеть от того, что о ней думает мужчина.