Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

– Мы знаем катаров, – убеждала его она. – Ведь они не еретики.

– Ничего мы не знаем, – отвечал отец, – кроме того, что в священной войне против императора Священной Римской империи побеждает папа. Его могущество растет с каждым днем. Если сегодня мы ему откажем, то и он нам не поможет, когда понадобится.

Однако теперь, когда содействие папы действительно нужно, отец не просит помочь. Одолжение со стороны Церкви может оказаться слишком дорогим.

– К тому же, – говорит она дядюшкам, – Тулуза сейчас поддерживает император. Бланка не захочет присоединяться к этому союзу.

В ожесточенной борьбе между папой и императором Франция умудрялась сохранять нейтралитет.

– Хорошо сказано, Марго, – одобряет дядя Томас. – Видишь, братец? Мы оставляем Францию в хороших руках.

– Но вы только что приехали, – смеется она. – И собирались стать советниками короны, помните?

– Твоей свекрови дела нет до наших советов, – машет рукой Томас. – Она отсылает нас домой.

– Домой? Но это невозможно. Должно быть, какая-то ошибка.

У нее начинает болеть голова.

– Никакой ошибки. – Дядя Гийом кладет руки ей на плечи. – Все, кто сопровождал тебя из Прованса, должны утром уехать обратно. Так распорядилась Бланка.

– Все? – у Маргариты упал голос. – И Эме тоже?

– Бланка назначила тебе новых фрейлин – вероятно, дочерей любезных ей баронов, – говорит Томас. – Они наверняка будут ей доносить.

– Постарайся не плакать, дорогая. – Гийом целует ее слезы. – Это очень не по-королевски, а твои подданные смотрят.

– Мне все равно, – говорит Маргарита, вытирая глаза. – Я не могу вас отпустить. Дядюшки! Хотя бы вы должны остаться со мной. Папа и мама тоже так захотели бы.

– Ничего тут не поделаешь, – отвечает Томас. – Белая Королева сказала, и король согласился. Никому из нас, даже Гийому и мне, не позволят вместе с тобой вернуться в Париж. Вот почему мы остановились на ночь в Фонтенбло. Завтра отправляемся в Прованс.

Элеонора

Непостоянный король

Кентербери, 1236 год

Возраст – 13 лет

Видит бог, он старик. Когда улыбается ей, вокруг его глаз собираются морщинки – и даже не морщинки, а глубокие, прорытые временем морщины. Старик. Будь его лицо скалой, она бы взобралась по этим морщинам, – и по тем, что на лбу, тоже, – на самую макушку головы. Перелезла бы через его корону, держась за изумруды и рубины. Он протягивает руку, помогая ей выйти из кареты. На тыльной стороне руки вьются рыжеватые волосы. Старик. Она содрогается.

Он снимает верхнюю мантию – зеленый бархат, отороченный мехом, – и накидывает ей на плечи:

– Вы дрожите. Январь у нас – самый суровый месяц. Да и февраль тоже.

– А в Провансе никогда не бывает холодно, – отвечает она, закутываясь в мантию по самую шею. – И в Эксе, и в Марселе.

Кожа вокруг его левого глаза оползла, как оставленный на солнце марципан. Он словно опечален. Ей бы хотелось не дрожать.

– Вам может показаться, что климат здесь свирепый, – говорит он. – Жаловаться на погоду – любимое занятие в Англии, и тому есть основания. – Он разглаживает мех и тем самым мнет ее новое платье, подарок Марго. – Так лучше? Вот и хорошо. Добро пожаловать в Англию.

Она помнит наставления дяди и делает реверанс:

– Я в восторге, Ваша Милость. Ждала этого дня всю жизнь.

Тут ее укололо – вспомнился совет дяди Гийома. Не торопись выказывать свою радость, а то он потеряет к тебе интерес. Король Генрих очень непостоянен.

– Я хочу сказать – давно мечтала посетить ваше королевство.

Кентербери, говорит он, одно из самых популярных мест в Англии. Его голос немного скрипуч – голос старика.

– Вы знаете, что круглый год сюда приходят пили-гримы?

В этой самой церкви рыцари его деда – Генриха II – злодейски убили святого Томаса Бекета, говорит он, ведя Элеонору к великолепному собору. На площади и у входа в церковь толпится множество баронов, дам, священников, монахов, торговцев и крестьян со свечами, драгоценностями, кубками, одеждами и другими дорогими подарками, а также ослы, лошади, несколько коз, кур и стаи гогочущих, визжащих детей.

– Говорят, одно лишь посещение этой святыни исцеляет от любой болезни.

Элеонора задает себе вопрос, почему же король так и не попытался вылечить свой дряблый глаз. И что, он всегда такой говорливый? Может быть, тоже нервничает. Она улыбается, вспомнив о своей цели – стать мечтой короля и оставаться ею, пока не будет королевой, – и меняет тему на другую, которая, несомненно, понравится им обоим:

– Вы когда-нибудь бывали в Гластонбери, мой господин?

Его улыбка делается шире:

– Король Артур – мой герой. Даже если это всего лишь миф.

– Миф? Мой господин, нет! Он был на самом деле, как вы и я. – В ее глазах сверкают огни Камелота. – Я признаю, в истории Монмута есть некоторый вымысел.

– А как же Ланселот? Это вымысел Кретьена де Труа? Или Монмут не включил его в свою книгу?

– Я не читала ее, мой господин, но слышала отрывки, когда их декламировали при дворе моего отца. – С тех пор как Маргарита вышла за короля Людовика, нападения Тулузы участились, а не ослабли. Графу едва хватало средств, чтобы кормить свой двор, что уж говорить про покупку книг.

– У нас в Вестминстере есть книга Кретьена. С прекрасными иллюстрациями. Это будет мой свадебный подарок вам.

– Мой господин! – Ей хочется визжать и прыгать от радости, но ему уже двадцать восемь – взрослый мужчина. Ты должна вести себя, как подобает в его возрасте, а не в твоем. – Но… у меня ничего нет для вас.

– Наследники трона будут хорошим подарком.

Она каменеет.

– Простите, что напугал вас. Я забыл о нашей разнице в возрасте. – Его веко словно обвисло еще сильнее, когда улыбка сошла с лица. – Могу представить, кем я кажусь вам.

Элеонора останавливается и прикладывает руку к его щеке, поглаживая место, где она провисает. И думает, как вернуть его улыбку.

– «Молодость, такое бесподобное мужество и щедрость в сочетании с таким добродушием и врожденной добротой дарили ему всеобщую любовь».

– Это из Монмута, не так ли? – хмурится он. – Снова возвращаемся к Артуру?

– Нет, мой господин, я просто отвечаю на ваш вопрос. Таким вы показались мне. Щедрым и мужественным, как король Артур.

– Вы так думаете? – Уголки его губ дрогнули.

– Правда думаю. И таким же добродушным.

– Добродушным! Моя дорогая, вы должны сказать это моей сестре. – Он запрокидывает голову и издает могучий рык – то есть смех.

Через мгновение они входят в собор. Под звуки фанфар, при виде склонившихся – перед ней! – слуг, среди оценивающих взглядов знати, слыша приветственные крики прочих, под высокими хорами с галереей остроконечных арок, похожих на лестницу в небеса, и подобными звездному небу свечами, трепещущими на стенах и везде где только можно, мысли о рождении наследников забылись. Собор мерцает, словно осененный волшебной пылью.