ПОСЛЕДНИЕ ХОЗЯЕВА КРЕМЛЯ - ГАРРИ ТАБАЧНИК

Вот почему он принял все меры к тому, чтобы предотвратить обсуждение статьи 6 конституции, закрепляющей партийную монополию на власть. Однако Сахаров вновь обращается к депутатам, призывая их рассмотреть не только эту статью, но и другие статьи конституции, которые затрудняют принятие законов о демократических реформах.

— У меня складывается впечатление, что вы не знаете, как осуществить ваше предложение, и мы тоже, — прерывает его Горбачев. — Кто будет определять, какие статьи исключить?

В ответ на это академик передает в президиум телеграммы, содержащие призыв к отмене статьи 6-й.

— Зайдите ко мне, я вам дам три папки с тысячами телеграмм, — раздраженно бросает Горбачев, намекая на то, что у него есть телеграммы, выражающие иное мнение.

— У меня шестьдесят тысяч таких телеграмм, которые я вам передал, — говорит Сахаров.

„С одной стороны — был пожилой человек, убежденный и твердый, олицетворявший свободную оппозицию могущественной власти. С другой — воплощавший эту власть руководитель, уже не скрывавший своей авторитарности, гнева и высокомерия. Эта сцена не менее подлинна., чем сценки с добродушным Горбачевым, которыми нас в последнее время закармливали”, — писала ”Моид”.

Однако несмотря на увещевания председателя 839 делегатов все-таки проголосовали за сахаровское предложение. Оно было отвергнуто большинством всего лишь в 199 голосов, и это было плохим признаком для Горбачева. После того как удалось отстоять государственную власть партии, вполне закономерным явилось представление съезду очередного пятилетнего плана, подтверждающего эту власть в экономике. Несмотря на то, что 12 предыдущих планов стране благосостояния не принесли, от пятилетки не отказывались. Опять выдавали за новое то, что уже 35 лет назад обещал Маленков, тоже намеревавшийся перебросить средства из тяжелой промышленности в легкую и тем насытить рынок. Тогда партия поторопилась объявить это отходом от марксистской схемы, и это обещание выполнено не было. Не выполняло своего обещания и нынешнее руководство. Пять лет назад стране было обещано улучшение экономического положения, и как путь к этому предлагались реформы. Теперь, признав в своей речи на съезде, что его программа реформ не привела к улучшению, Горбачев возвращался к пятилетнему плану. О том, что действительно происходило за кремлевскими кулисами, можно было только строить предположения. Судя по всему, при встрече на Мальте у Буша создалось впечатление, что Горбачев наме рен перейти к рыночной экономике. Иначе он не обещал бы оказать содействие Советскому Союзу в предоставлении ему статуса наблюдателя при международной организации по тарифам и торговле и тем облегчить включение его в мировую экономическую систему.

Ведь он понимал, что, как отмечал Сахаров, „без радикальных реформ советской системы кредиты и техническая помощь только окажут поддержку режиму и задержат развитие демократии”. Если Горбачев на Мальте создавал впечатление готовности к радикальным реформам, то в Москве он или вынужден был отступить или же он вводил президента США в заблуждение. Возвращение к пятилетнему плану несомненно было победой консерваторов, а не выступившего открыто против них генсека теперь тоже следовало отнести к их числу.

Опять панацеей признавался план. И это тогда, когда на стояние в очередях уходило столько времени, что старый лозунг коммунистов „кто не работает — тот не ест” теперь перефразировали в: „тот, кто работает, — тот не ест, а кто не работает, — ест”, когда газеты писали, что 60 процентов выпускаемого в Российской федерации хлеба низкого качества и были полны жалоб на перебои в его снабжении. В одних булочных полки были пусты, а у других хлебовозы дожидались разгрузки, поскольку булочные не могли вместить доставленный ими хлеб. Так действовал план!

Но командующая страной партократия упрямо держалась за него. Это от ее имени говорил Рыжков, когда обещал выправить положение привычными средствами без обращения к западной модели. Когда газета восточногерманских коммунистов „Нойес Дойчланд” признала провал социализма, он настаивал на продолжении социалистического пути.

— Средства производства остаются в руках государства, — заявляет глава правительства, отвергая совет своего заместителя Абалкина, предложившего продать не приносящие прибыли предприятия частным лицам. у

— Нам не нужен тринадцатый пятилетний план, — отвечает депутат Г. Попов. — Нам нужен первый пятилетний план реформ; первый, который покончит с командно-административной системой; первый, ликвидирующий централизм; первый, который предоставит независимость предприятиям и республикам.

Но „агрессивно послушное большинство”, подвел итог депутат Ю. Афанасьев, испугалось и не решилось пойти на радикальный разрыв с прошлым. План был принят, и Горбачев, как писал один американский комментатор, в тот день „стал капитаном безнадежно тонущего корабля”. Вновь подтвердив незыблемость своей монополии на предприятия и оборудование, государство как и прежде мешало гражданам стать экономически независимыми от него. Оставаясь служанкой партии, государство лишало их возможности стать независимыми и политически, что сводило на нет все разговоры о демократизации.

Рано или поздно, если Горбачев действительно хочет, чтобы его страна стала правовым государством, ему придется последовать примеру О. Кромвеля и, как тому в свое время Долгому парламенту, сказать слишком долго занимающей престольное место партии: вы сидели здесь слишком долго... уходите... позвольте нам обойтись без вас... Во имя Бога, уходите!

У Никитских ворот в театре Маяковского давали пьесу Сомерсета Моэма, герои которой никак не могли вырваться из бесконечно повторяющегося круга одних и тех же жизненных ситуаций. И когда актриса с намеком произносила фразу о берущихся не за свое дело кухарках, мешающих вырваться из круга, зал понимающе отвечал аплодисментами. В круге одних и тех же повторяющихся уже восьмой десяток лет событий билась и страна

Независимый московский публицист в те дни сокрушался, почти дословно повторяя Чаадаева, что „умы наши пусты, слова и действия столь неосмыслены, глаза ничего не видят, а если и видят, то всякие пустяки... мы все, жители этой, столь протяженной в пространстве страны — слепцы, табуны и стада слепцов, бредущие или^бегущие (когда гонят) по... привычному кругу”.

Прорвать замкнутый круг попытались двести депутатов, собравшихся 14 декабря для того, чтобы обсудить возможность формирования официальной оппозиции.

,< — Мы не можем принять на себя всю ответственность за то, что делает сейчас руководство, — сказал Сахаров.

Сделанное им 21 год назад предсказание о том, что к 80-му году КПСС добровольно перестроится и в стране установится многопартийная система, не оправдалось. Конечно, то, что ему ныне было позволено открыто изложить свои взгляды с трибуны съезда, явилось огромным шагом вперед по тому пути „прогресса, сосуществования и интеллектуальной свободы”, который он давно считал единственно правильным для страны.

Но теперь этого уже было недостаточно. Сахаров вновь напоминал о том, что человек не имеет права ограничиваться малым. Он обязан следовать требованиям разума и добиваться создания достойной себя жизни.

— Руководство ведет страну к катастрофе, затягивая процесс перестройки на много лет. Оно оставляет страну на эти годы в таком состоянии, когда все будет разрушаться, интенсивно разрушаться. Все планы перевода на интенсивную, рыночную экономику окажутся несбыточными, и разочарование в стране нарастает. И это разочарование делает невозможным эволюционный путь развития в нашей стране. Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути — это радикализация перестройки.

Он произносил эти слова, стоя перед картиной, изображавшей Ленина, призывавшего к защите созданного им режима. Теперь в „обстановке кризиса доверия к руководству” Сахаров призывал своих коллег „объявить себя оппозицией, принять на себя ответственность за^п^едлагае-мые нами решения”. Еще никто не знает о разработанном им проекте конституции Советских республик Европы и Азии, в котором совершенно не упоминается ленинское детище — партия и закрепляется уничтоженная первым вождем многопартийная система.

— Нам необходима демократическая оппозиция, — поддержал Сахарова Ю. Афанасьев.

Но решения в тот вечер принято не было. Вернувшись домой, Сахаров сказал, что на следующий день предстоит сражение. Это были его последние слова. На следующий день мир узнал о его кончине.

Был морозный декабрьский день. Шел необычный для этого времени года дождь со снегом. Не раз уже была повторена на русской земле фраза „и небо плакало”, но значит к тому было много поводов. Так было и 15 декабря 1989 года. Москва, еще недавно занесенная снегом, утопала в жидком, хлюпающем под ногами месиве. В ранних сумерках терялась огромная, растянувшаяся более чем на два с половиной километра вереница людей, пришедших отдать дань уважения человеку, которого назовут „совестью страны”, „моральным компасом”, „мучеником за грехи нашей системы”. Людской поток двигался от метро „Парк культуры” до Дворца молодежи. Стоять приходилось 5—6 часов. В очереди говорили: „Вот не послушались... Призывал к забастовке на два часа, а теперь вот стоим...”