Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

class="a">[114]. Жизнь его была трудной и удивительной: он собирался стать юристом, а вошел в историю науки как крупнейший отечественный этнограф. Это случилось так. Студентом он участвовал в народовольческом движении в Одессе, был арестован, сослан на Сахалин, там не поладил с администрацией и был отправлен в еще более суровую ссылку на самый отдаленный пост Виахту. Шесть лет он прожил среди гиляков, аборигенов Сахалина, овладев гиляцким языком, узнал быт и нравы этого народа, глубоко изучил его фольклор[115]. К тому времени, когда Н. А. Невский стал студентом-восточником, Штернберг был уже признанным ученым, вокруг которого группировалась молодежь, в музее он систематически читал курсы лекций по этнографии. «Приватные курсы» Штернберга существовали в течение долгого времени. Н. И. Конрад вспоминал: «Было тогда в обычае, чтобы некоторые ученые семинары устраивали. Они назывались «приваты», а иногда даже «приватиссиме». Это ни в какие расписания не внесенные занятия, ни в каких учебных планах не значащиеся, а просто так, вот там, если подняться в комнаты музея наверх по лестнице, налево повернуть, и сразу маленький кабинет, где сидел Лев Яковлевич Штернберг и где сидели члены его неофициального семинара, приваты. В числе их был и я, бывал и Николай Александрович. Нас многому научил Лев Яковлевич. Он заставил нас читать Фрэзера»[116].

«Золотая ветвь» стала настольной книгой Н. А. Невского. Бесчисленные факты, собранные и истолкованные Фрэзером, поражали воображение. Мечталось о том, что когда-нибудь и ему доведется окунуться в гущу народной жизни Японии, услышать и увидеть неслыханное и невиданное. Мечтам этим суждено было сбыться.

Крупный и разносторонний этнограф, Л. Я. Штернберг создал ряд оригинальных концепций, но, может быть, главным свершением его жизни была разработка научного метода этнографии. Метод Штернберга получил название «этнографо-лингвистического» и содержал в себе два основных требования: первое — не наблюдать жизнь народа со стороны, а входить в его быт; второе — чтобы общаться с людьми, надо знать их язык. Как этнограф, Н. А. Невский сложился под прямым и непосредственным влиянием Л. Я. Штернберга, взгляды которого он разделял. Школа, пройденная у Штернберга, была «вторым университетом» для Невского.

9 апреля 1914 года (по старому стилю) Н. А. Невскому было выдано свидетельство об окончании университета, а решением Ученого совета факультета Восточных языков от 5 сентября 1914 года Н. А. Невский был оставлен при университете, но без стипендии. Спустя год университет изыскал средства на откомандирование Н. А. Невского в Японию «для усовершенствования знаний и приобретения необходимых навыков в разговорном языке».

Так в жизни Невского начались «годы странствий». Когда более шестидесяти лет назад русский юноша по имени Николай Невский впервые ступил на японскую землю, никто, наверное, не мог бы предположить, что это имя войдет в историю японской науки. Но случилось именно так. Собственно, впервые в Японии Невский побывал еще в 1913 году во время двухмесячной учебной практики. Дни командировки пролетели быстро, он покидал страну, сожалея, что успел увидеть и узнать лишь малую часть того, что хотелось. Он ставил перед собой серьезные задачи, и двухгодичная стажировка вскоре после окончания курса оказалась необыкновенной удачей. Темой своей стажировки он избрал первичные верования Японии — синтоизм. Проштудировав еще в России всю имевшуюся в его распоряжении литературу, Невский немедленно по приезде в Японию приступил к занятиям.

Япония встретила Невского июльской духотой. Но адовой жары он попросту не замечал. Впереди было целых два года. Впереди — сказочная японская осень с прозрачными небесами, недолгая мягкая зима и пышная весна…

В Токио ему не грозило одиночество, здесь уже обосновались Отто Розенберг и Николай Конрад. Они были единомышленниками, друзьями и понимали друг друга с полуслова.

Все трое были посланы в Японию на стажировку. Факультет Восточных языков, командировавший их, ставил перед ними цель: получить основательную общефилологическую подготовку, необходимую для преподавательской работы на факультете. Но это не было единственной целью командировки, каждый из них имел еще свои, особые задачи, связанные с исследовательской работой. Разграничить научное исследование и совершенствование в языке было, конечно, невозможно, да и не нужно. Одно помогало другому.

Специальной областью занятий Розенберга было изучение религиозной и философской литературы Японии и ознакомление с живой традицией буддизма. «Меньше всего он сидел над текстами и больше всего ходил по монастырям, храмам, разговаривал с монахами, иначе — его интересовал буддизм не как философема, а буддизм как действие. В известной мере такие же настроения были и у другого товарища Николая Александровича Невского, которого он застал в Японии, у Конрада. Конрад поехал туда, чтобы заниматься китайской культурой в Японии, но ему хотелось не по книгам изучать, а увидеть тех людей, для которых китайская культура, в частности китайская философская мысль, представляется жизнью реальной, от чего зависит их поведение. Николай Александрович попал в среду своих товарищей, старших по возрасту. И произошло разделение зон влияния. Буддизм был признан зоной влияния Розенберга, китайская культура в Японии — зоной влияния Конрада, а зоной влияния Невского — синтоизм, то есть национальная идеология японцев». По воспоминаниям Н. И. Конрада, и Николай Александрович не ограничился лишь изучением литературных и исторических памятников. Первые полгода стажировки отведены были на овладение литературой вопроса, что позволило Н. А. Невскому в общих чертах уяснить сущность основных синтоистских учений в исторической последовательности их возникновения. Но параллельно с изучением памятников, а может быть даже предпочтительнее, определилась и другая линия исследования синтоизма: сравнительное изучение фольклора разных провинций, храмовых праздников, гаданий, шаманства, детских игр, народных песен и танцев. Думается, что к выводу о необходимости изучать «синтоизм в действии», то есть народные суеверия, обряды и обычаи, Невский пришел не без влияния старших товарищей.

Вскоре Н. А. Невский завязывает знакомства среди японских этнографов. В те годы японская этнография находилась в периоде своего становления, и двадцатитрехлетний русский ученый с энтузиазмом включился в исследования. Он подружился с Накаяма Таро и Оригути Нобуо, его наставниками стали Янагида Кунио и Киндаити Кёсукэ. Сам характер интересов Невского предполагал общение с людьми, наблюдение повседневной действительности. День за днем обходил он синтоистские храмы, не ускользнули от его внимания и небольшие лавочки, где торговали изделиями народных промыслов разных провинций Японии, он стал завсегдатаем букинистических магазинов, где ему случалось, кроме книг, находить и интересных собеседников. Невский сделал для себя множество открытий, но понял, что главные находки ждут его в глухих уголках страны, тех, которых еще не коснулась европейская цивилизация. Уже летом 1916 года он предпринимает свое первое путешествие в северо-восточные провинции Японии. Объясняя свою устремленность, Н. А. Невский писал: «Масса исконных национальных… устоев уже канула в вечность, масса древних, как плохих, так и хороших, обычаев под влиянием нивелирующей руки квазиевропейского воспитания выглаживается из памяти народной; их место занимают или новые,