И всё равно люби - Кэрри Браун

Кто-то позвал ее.

Она стояла на траве и моргала, пытаясь разглядеть что-то в свете фонаря, белые ночные бабочки порхали сквозь клубы мошкары. Обернувшись, она сперва не разобрала совершенно ничего – окликнувший ее стоял в кромешной тьме.

Но тут к ней шагнул какой-то гигант – очень знакомый, лохматый.

– Миссис Ван Дузен! – снова произнес он, обнял ее по-медвежьи и отпустил.

– С возвращением тебя! – отозвалась она.

Свитер съехал с плеча, она подтянула его обратно. Как же зовут этого мальчика? Да, все имена сегодня из головы повылетали.

Она обернулась и взглянула на вершину холма – Питер, словно в ответ на ее мысленный зов, в окружении мальчишек показался на освещенной площадке. Неуверенно обошел колонны и начал спускаться, очень неловко, отставляя ногу в сторону и осторожно обходя людей.

Проявления недуга начались у него с глаз – заметили ухудшение периферийного зрения. Сдали анализы. Пока они готовились, Питеру запретили водить машину, так что несколько дней Рут была при нем шофером, она же и отвезла его к терапевту на повторный прием. Доктор был совсем молод, никто из них не видел его прежде. В кабинете, очень ярко освещенном, он последовательно описал симптомы заболевания.

– Полные губы, – начал он, переводя взгляд с распечатки, которую держал в руках, на лицо Питера, затем снова на свои бумаги. Говорил так, будто объяснял что-то студентам на лекции.

– Мешки под глазами. Глаза немного впалые. Нависающие брови, выступающие лобные бугры, выступающая челюсть… Могу я взглянуть на вашу руку? – попросил он.

Руки Питера, как и весь он, были крупными, с длинными тонкими пальцами.

Питер протянул ему руки, ладонями кверху.

– Арахнодактилия. Паучья кисть, – продолжал доктор. Похоже, он не замечал нарастающего замешательства Рут.

– Лобные бугры? – переспросила она, не отрывая взгляда от доктора. – Что это такое?

Доктор словно не заметил ее вопроса.

– Потливость беспокоит? – спросил он Питера.

Питер кивнул.

– Да, когда жарко, – уточнил он, прокашлявшись. – И когда делаю упражнения.

– Храпит? – доктор наконец повернулся к Рут. – В последнее время сильнее?

Рут крепко сцепила пальцы на коленях. Слова не шли из нее, боялась, что голос будет дрожать.

– Вы не заметили, он не стал выше? – Доктор переводил взгляд с одного на другого. – Ботинки не стали вдруг тесны?

Рут словно хлестнули. Ей в самом деле показалось, что Питер подрос, но этого ведь не могло быть. Он немного похудел, и этим она объясняла себе странную перемену в его внешности. Но он пожаловался и на башмаки, и не далее как неделю назад она купила ему новые сандалеты взаимен старых, вдрызг изношенных, и пару новых кроссовок.

Оказывается, у него синдром, какая-то форма гигантизма. Синдром Марфана, уточнил доктор, – редкое генетическое заболевание, наследственный дефект соединительной ткани. Встречается реже, чем может показаться.

– К слову, я прежде с таким синдромом не сталкивался, – признался он. И без улыбки добавил: – Но вам, в вашем возрасте, не о чем особенно беспокоиться.

Судя по всему, имея в виду, что скорее всего другие хвори прикончат его раньше.

Питер принял новости с неожиданным спокойствием.

В сущности, с таким недугом ведь ничего не поделаешь. Он регулярно делал эхокардиограмму, поскольку возможно было ухудшение стенок аорты, увеличение сердечной мышцы. (Как же это ужасно и при этом комично, если Питер умрет от того, что сердце его стало слишком велико, подумала Рут.) Но пока с ним все в порядке. Никаких лекарств ему не выписали, только рекомендовали по мере необходимости менять очки – раз в год или чаще.

Доктор закапал ему какие-то капли в глаза и вручил темные складные очки из картона, которые Питер послушно надел. Они оказались огромными, даже для его большой головы, и смотрелся он очень смешно.

На обратном пути в машине Рут искоса поглядывала на него. Когда они выехали из города и дорога свернула в лес, свет стал, как в старых картинах – в молодости они с Питером видели такие в кинотеатрах, – мерцающим и словно потрескивающим, тревожным. Но Питер казался безмятежным, тихо сидел в пассажирском кресле – так тихо, словно болезнь задела не только его зрение, но и способность говорить и даже думать.

Да, он не борец, подумала Рут тогда. Его сила – в выносливости, не в преодолении; его дар – принять, уступить и договориться, но не сопротивляться. Если бы ему сказали, что он скоро умрет, он принял бы и это – так же без жалобных стенаний или горечи. Питер не способен сердиться на тающий день.

Давным-давно, когда они были совсем молоды и любая проблема представлялась ей в свете «сейчас или никогда», она выпалила, что ненавидит его, так ненавидит, что просто видеть больше не желает.

Он покорно принял и это – совершенно не способный к самообману, не мог он представить, что Рут может так лгать себе, пусть и в запальчивости. Лишь грустно отвернулся. Та ссора чуть не разлучила их.

А теперь вот она глядит, как он потихоньку спускается, посматривая на гудящую внизу толпу ребят и учителей. И как так вышло, что они женаты так долго, уже больше полувека?

Наверное, он не заметит ее сейчас, но она все равно ему помахала.

К ее удивлению, он тут же нашел ее глазами, приветственно поднял руку и направился прямиком к ней.

Питер ушел сегодня рано – все равно с пяти утра ворочался без сна. Из них двоих проблемы со сном одолевали обычно Рут, а не его. Она почему-то все время не высыпалась. Но теперь Питер отчего-то все чаще и чаще ни с того ни с чего просыпался посреди ночи. Иногда он спускался вниз, выпивал стакан молока с шоколадным печеньем. Проснувшись, она чуяла аромат ванильных крошек в его дыхании.

Вчера, проснувшись в темноте, она почувствовала, что он тоже не спит.

Склонилась над ним: «Что с тобой?»

Глаза его были открыты. Он погладил ее по голове, большая ладонь тяжело провела по волосам.

Но ее тут же сморил сон, ответа она не услышала.

А когда утром открыла глаза, он уже ушел, спальня была залита ярким светом.

– Что-то не так? – спросила она его несколько дней назад. – В школе все хорошо?

– Лучше и не бывает, – ответил он. И все время был занят то одним, то другим, так что она подумала, он что-то недоговаривает.

Она знала, что не всегда может ему помочь в особо заковыристых школьных вопросах. Она легко выходила из себя, желая его защитить, исполнялась праведного гнева или впадала в отчаяние, советовала ему, что делать и чего не делать. Ей приходилось напоминать себе – особенно в прежние годы, когда терпения у нее было гораздо меньше, – что порой надо просто выслушать, а не терзать его своими страстными выплесками, сколь бы благими ни были ее намерения.