И всё равно люби - Кэрри Браун

Девушка коснулась его руки, обернулась и быстро заговорила – ничего не разобрать – в приколотую к плечу рацию, которая отвечала резким стрекотом.

– Все в порядке, – успокоила она Эда и надела ему кислородную маску. – Давление в норме, пульс в норме. Все будет хорошо, сэр. У вас нет диабета? Курите?

Эд кивнул – Рут знала, курит он очень много, – в глазах его сохранялось умоляющее выражение.

Врачи двигались быстро, подхватили носилки, учителя и мальчики с шумом раздвинули столы и стулья, чтобы дать им дорогу. Рации попискивали и потрескивали. Девушка, придерживая рукой изголовье носилок, диктовала какие-то цифры.

Еще несколько мгновений – и они исчезли.

Рут обмакнула швабру в ведро, протерла пол. И внезапно почувствовала, что целый вечер сегодня, целый день приближалась она именно к этой минуте. Да, иррационально. Ведь ничего не случилось сегодня. Абсолютно ничего.

Учителя и мальчики вокруг нее передвигали на место столы и стулья. Она отжала тряпку, снова ощутив прилив благодарности за резкий аммиачный запах чистящего средства. Ладно, убрать за кем-то совсем не так страшно. Вполне можно пережить.

Все те годы, что они здесь прожили, она и Питер… Да, вот такая она, наша жизнь.

Мысль внезапно поразила ее. До чего же нелепо – вдруг это обнаружить. Ну конечно, это их жизнь.

И после ничего нет – нет ничего для нее и Питера.

Она повернула длинную ручку швабры, чтобы еще раз ополоснуть тряпку. Вдруг вернулся тот странный сон: она одна в заброшенном прекрасном месте, которое кажется таким знакомым. Глаза начало пощипывать.

Нет, не стоит быть такой чувствительной. Эд Макларен пережил ужасные минуты, не она. Доктор Веннинг не уставала повторять, что чувствительные люди – самые страшные тираны.

Питер тронул ее за локоть.

Взял швабру у нее из рук – автоматический жест рыцаря – и рассеянно остановился, словно позабыв, что это за предмет.

– Я попросил Энди поехать с ними в больницу, – сообщил он.

Энди Уитмор работает с Питером уже бог знает сколько лет, преподает греческий и латинский. Худой как жердь, невероятно спокойный и уравновешенный, – конечно, Эду будет приятно видеть его рядом. А там, глядишь, и еще кто-нибудь подтянется – не может же быть, чтобы у Эда совсем никого не было.

Питер казался совершенно серым, под глазами залегли темные круги.

«Бедный», – подумала Рут, а вслух спросила:

– С тобой все в порядке?

Питер сунул тряпку в ведро.

– Хочу отвести мальчиков обратно. Пусть закончат ужин. Сядешь за столик к Эду?

В первый день учебного года Питер всегда распределял учителей по столикам. На протяжении года потом такими же группами они собирались «на дебаты»: за ужином обсуждали разные этические вопросы, которые задавал им Питер. Кого при пожаре вы спасете первым – ребенка или старика? Можно ли украсть что-то у того, кто получил это нечестным путем, чтобы помочь кому-то? Когда уместно солгать? Иногда перед сном Питер и Рут лежали в кровати и пытались сочинить новые невероятные ситуации. Это было ох как непросто – выдумать такую дилемму, чтобы она не повторяла ни одну из предыдущих.

– Да, конечно, – ответила она. И добавила: – Я вдруг заснула. Потому и опоздала.

Питер уже отвернулся и, похоже, не слышал ее.

– Пожалуйста, все возвращайтесь на свои места, – громко объявил он. Мальчики стояли группками и тихо переговаривались. – Все в порядке. Пожалуйста, вернитесь за свои столы. Доедайте, а потом нас ждет кофе и торт. Мистер Макларен в надежных руках.

И, улыбаясь, он принялся размахивать руками, словно подгоняя всех к столам.

– Ну же, давай, давай, – он легонько похлопывал мальчиков по плечам, перемещаясь по комнате мягко, но решительно.

«Все снова в порядке. Какие хорошие у нас мальчишки».

За столом Эда Макларена сидел очень толстый мальчик – подбородок, шея, плечи, все слилось в одну глыбу, глаза тревожного зеленого цвета, как у ирландского мифического человека-тюленя. И он явно успел вернуться к прежнему занятию – безжалостному террору. На Рут он едва взглянул – не смог поднять заплывшие глазки? – не желая прерывать свою речь о грядущих президентских выборах, как с полуслова догадалась она. Рут с Питером уже многие годы голосовали за демократов. Рут так и вовсе слышать ничего не желала против Барака Обамы.

Другие мальчики за столом сидели, мужественно храня молчание. Среди них был и поразительно красивый негритенок – коричневая кожа, черные глаза и волосы, королевская осанка, молчание его казалось величественным. Почти все афроамериканцы в школе появились стараниями Питера: он подбирал их в государственных школах по всему штату, находил частное финансирование. И постоянно переживал, что слишком мало может для них сделать. Большинство учеников в школе по-прежнему были белыми, и чернокожим здесь бывало непросто.

Выжидая, Рут молча остановилась возле их столика. Иногда ее высокий рост действовал успокаивающе, зарвавшиеся мальчишки сами умолкали. Но жирный продолжал разглагольствовать, как будто Рут здесь не было вовсе. На тарелках оставалась недоеденная еда. Он принялся жевать, взмахнул вилкой, несколько кусочков ляпнулись на скатерть.

– Переговоры для трусов, – заявил он таким тоном, будто кто-то ожесточенно спорил с ним. – Если ты хочешь победить, то не станешь вступать в переговоры.

Резко дернув стул, Рут села. Сидевший напротив прекрасный негритенок избегал ее взгляда, сидел очень прямо и молча глядел в тарелку.

Рут прокашлялась.

– Итак, – оборвала она оратора, – расскажите-ка мне, чем вы занимались летом. Что интересного видели?

В виски снова ударился давешний сон – не больше чем на мгновение, но очень настойчиво. Перед глазами вспыхнули розоватые склоны каньона, повеяло бесконечной тишиной. Зал, болтовня вокруг куда-то отступили. Но вот картинка из сна опять рассыпалась, и столовая вернулась на место.

Она быстро обернулась, ища глазами Питера – почему-то ей остро его не хватало, как будто ей предстояло отправиться в далекое путешествие, – но тот склонился к мальчику, сидевшему рядом, и внимательно, как умеет только он, слушал его.

Кое-как они наконец покончили с едой. Принесли кофе и торт, и разговор вдруг сам собой замер. Когда она обернулась, Питер уже поднялся на ноги. Он казался даже более сутулым, чем обычно – ну да, доктора предупреждали, что сколиоз – тоже проявление синдрома.

Пора бы ему все-таки на пенсию. Ну почему он это откладывает, чего тянет? Они ведь все еще могут куда-то отправиться вместе, чем-то заниматься – пока не поздно. Денег у них немного, но все-таки на двоих вполне достаточно. Как глупо, что она позволила Питеру вести все дела самостоятельно – чуть ли не заставила его, как будто сама она ребенок несмышленый.