Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

Если следовать летописным текстам, то именно эта «русь» во главе чуди, словен, кривичей, веси заключила в 862 г. союз с Рюриком и его «русью», пришедшим к словеномь первое и срубиша городъ Ладогу (Радзивилловская и Троицкая I редакция «Повести временных лет» — см. ПВЛ 1926: 19, прим. 13). Возможно, к одному и тому же скандо-славянскому роду Верхней Руси принадлежали Олег и «Ефанда» (Сфанда, жена Рюрика, по Татищеву — Татищев 1962: 110, 117, 229, 230, 372, 398), Игорь, сын Рюрика, и Ольга (в крещении — Елена), его жена, просватанная из Пскова. Скорее всего, именно такие родственные фракции словенских, а в их числе и скандо-словенских династий в это время стремились к господству во всех крупных центрах Верхней Руси, и по мере становления «Руси Рюрика» именно им принадлежала реальная политическая и экономическая власть в этих центрах.

После смерти «призванного» варяжского князя (879 г. по летописи) носителем политических функций стал князь-жрец, Вещий Олег. Концентрация сакральной, политической, военной и экономической мощи в его руках, реализованная впервые в Ладоге, сделала возможной дальнейшую консолидацию северной федерации племен. Создание межплеменного войска, а затем и успешные походы из Новгорода на Киев и далее — на Царьград обеспечили окончательное объединение Древнерусского государства в 882 г. Этими обстоятельствами в период с 750 по 882 г. определяется роль Ладоги в ранней русской истории. Мифологическое ее оформление, как необходимое в древнерусском сознании (Хабургаев 1979: 215-220), предполагало персональную связь князя-жреца с «основным мифом» волховского пространства. Видимо, эта связь, узурпация жреческих функций вызвала и конфликт с волхвами, определивший фактуру летописного предания о смерти Олега (Рабинович 2000: 348-353).

Последние полевые работы СЗАЭ на Волхове позволяют определить и вероятный центр этой жреческой оппозиции: Волховские Пороги, в христианское время освященные именем и культом Архангела Михаила (христианского «заместителя» Громовержца), отмечены следующим по реке, первоначально — равноценным Ладоге, скоплением памятников. Группы сопок по обоим берегам реки, городище Дубовик на правом берегу Волхова и монументальмая сопка у ц. Михаила Архангела, исследованная Н. Е. Бранденбургом, при последовательной «христианизации» языческих топохронов и образовании Михайловского и Ильинского погостов (Кузьмин 1997: 75-77) сохранили в топографии Нижнего Поволховья административное значение этого надпорожского центра, включенного в структуру «Ладожской волости» (Кирпичников 1979:90-105). На раннем этапе именно территория современного города Волхов (волею судеб, в 1933 г. принявшего именно это имя) могла стать плацдармом внутриплеменной оппозиции растущей княжеской власти, и возглавляли такую оппозицию, вполне естественно, оставшиеся за пределами Ладоги местные волхвы. При жизни Олега конфликт этот, очевидно, как и на Велеше Заморья, был решен в пользу князя, но в мифо-эпическом пространстве Ладоги он разыгрался с гораздо большей сложностью и глубиной, чем это происходило, вероятно, в политической действительности.

Во всяком случае, древнерусская эпическая традиция связала Олега именно с Ладогой. По предположению одного из ведущих исследователей Ладоги А. Н. Кирпичникова, при Олеге здесь были сооружены первые каменные укрепления (Кирпичников 1979:104: Рыбаков 1982:310-312). Датировка «первой каменной крепости» остается спорной, и более вероятно ее появление в период «существования Ладоги в статусе новгородского пригорода» (Стеценко 1995: 19), то есть, по летописи, в 1114 г. Именно эта «крепость посадника Павла» через полвека выдержала шведскую осаду 1164 года, и памятником победы над шведами стала церковь Георгия в Ладоге. Фрески Георгиевской церкви, выполненные по княжескому заказу византийскими мастерами константинопольской школы (Кирпичников, Сарабьянов 1996: 138-151), сохранили в этом замечательном произведении искусства домонгольской Руси и последнюю, «православную редакцию» основного мифа Ладоги, Змееборческого мифа, первоначально персонифицированного в Поединке Громовержца с Противником, Перуна с Велесом, затем — в Предании о Смерти Олега, и наконец — в ладожском Чуде Георгия о Змие (Лебедев 1995:65-70).

Исторический ландшафт Ладоги входил в систему духовных ценностей Руси XII века. «Олегова Могила» в Ладоге засвидетельствована в летописи задолго до строительства храма. Предание о гибели Олега в Ладоге, видимо, продолжало еще жить в Ладоге своей собственной жизнью, не совпадавшей с общерусскими представлениями, во времена Мстислава Владимировича Мономаха, когда была окончательно оформлена «киевская версия» предания об Олеге в «Повести временных лет» (1118 г.), а незадолго до этого, во время новгородского княжения Мстислава, выстроена каменная крепость в Ладоге 1114 г. Ладожское «Заморье» за Моревым ручьем вызывало за пределами Ладоги, даже в Новгороде, иные ассоциации, определившие окончательный вид этой местной версии в новгородской летописи (Бран¬денбург 1896:9). Так или иначе, «мифологема Олега Вещего» была активным культурным фактором в Древней Руси XII столетия (Мачинский, Панкратова 1996:55).

Рис. 142. «Олегова Могила», современное фото

Иконография ладожской фрески «Чудо Георгия о Змие» содержит компоненты, которые можно рассматривать как отображение исторического ландшафта Ладоги, причем в семантически весьма значимой, сакральной его части. Святой воин-всадник, смиренный Змий и царевна изображены в окрестностях житийного «града» направляющимися к нему. Они находятся среди ландшафта, с очень большой долей условности могущего быть определенным как «горный» и соответствующего исторической топографии житийного текста (безусловно, известной византийским иконописцам). Скорее же, на переднем плане изображены холмы, поразительно близкие существовавшим и известным в то время ладожским сопкам, причем именно — сопкам Заморья (урочище «Сопки»), где предание помещает «Олегову Могилу».

Топография ладожских сопок и сегодня сохраняет композицию монументальных насыпей, документально точно воспроизведенную на фреске. Излучина Волхова выше Велеши и Любши открывает панораму Ладоги (на фреске ей соответствует «град»), предваряемую цепочкой сфероконических насыпей. Их число, пропорции и соотношение размеров поразительно точно отвечают изображенным на фреске. В ландшафте последовательно помещены три «средних» по размерам сопки; можно указать их точные археологические соответствия; изображены также сравнительно малые насыпи (курганы или исчезнувшие небольшие сопки разрушение их происходило еще в XX в.). Главное же соответствие в том, что цепочку замыкает ближайшая к «граду», самая монументальная насыпь — современная «Полая сопка» (Сопка Ходаковского), наиболее вероятная «Олегова Могила» летописи (рис. 142)

Мера условности, необходимая в православной иконописи, гармонично соединена с достоверностью передачи этой, семантически и сакрально наиболее значимой, части ладожского пространства. Причем есть детали, необъяснимые как иконографическая условность: мощеная дорога, по которой царевна (Елисава жития) ведет смиренного Змия на поводе белого пояса «во град», проходит вдоль берега реки (синим цветом обозначенной в левом нижнем углу фрески) и, в таком случае, точно передает расположение via sacra Заморья — от Ладоги к Велеше. Самая же выразительная подробность — шлейф пламени (и дыма?) на вершине главной из насыпей («Олеговой Могилы»),Сигнальная, коммуникативная функция сопок, наряду с иными (допускающими также ритуализацию), зафиксирована вдоль всего Пути из Варяг в Греки (Лебедев, Жвиташвили 2000:167). Пламя на вершине «сопки» в ладожском «Чуде Георгия» вносит новый элемент в житийную повесть: язычники — ближние и родичи царевны — получают во граде весть о победе над Змием, и эта весть передана традиционным (дохристианским) способом.

Превращая в место действия «Чуда» ладожское «Заморье», откуда в 1164 г. очередной раз, и с «немирьем», явились привычные «заморские гости», пространство, обращенное к языческой «Велеше» (ассоциируемой с Велесом-Змеем, Противником Громовержца-Перуна), иконописцы осваивали, адаптировали и включали в христианскую культуру Ладоги местные языческие топохроны (в полном соответствии с античными наставлениями Платона). Змееборческий миф, базовый для всего Волховского пространства от Новгородадо Ладоги, от Велеши до Перыни, легитимизировался в его христианской редакции (следующая, «петербургская» редакция этого регионального мифа, в исполнении Пушкина и Фальконе, состоится в «золотом веке» классической русской культуры конца XVIII — первой четверти XIX столетия, взмееборческой мифологеме Медного всадника).

Эта направленность к освоению, одухотворению ладожского пространства христианскими художниками XII в. улавливается и в композиции росписей купола и барабана церкви Св. Георгия, где со предстоящиеПантократору Пророки помещены в простенках окон, раскрывающих виды на это пространство во всех направлениях (и, что семантически важно, практически недоступные для взора смертного зрителя).