Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

Эти же «летописные» этнонимы в латинизированной форме — thiudos, vas, merens, mordens, *micsaris (?) — выступают в западноевропейских источниках V-VI вв. (при описании событий IV в.) как имена обитателей территории вдоль Балтийско-Волжского пути — чудь, весь, меря, мордва, мещера (?) (Иордан, 116-117). Со и рательное имя thiudos при этом идентифицируется с общегерманским и древнесеверным thjod—«вооруженный народ, войско, ополчение»: так, древнейшее название Швеции — Svitjod — дословно означало «народ свеев» (Лебедев 1985: 65). Форма этнонима, возможно, свидетельствует о достаточно ранних германо-финских контактах, по крайней мере, на том уровне, когда исходное tjod могло стать базой для этнонимов по противоположным окраинам «прагерманского» и «окологерманского» ареала, таких как *teut/teutoni/teutschen/ Deutschen (‘немцы’) и thjod/hiudos/чудь (‘финны’, в собирательном значении), то есть не позднее чем в первой половине — середине I тыс. н. э., в период, непосредственно предшествующий славяно-финским контактам второй половины того же тысячелетия (VI-IX вв.). Вполне вероятна связь «архетипа» этого этнонима с именем древнегерманского Бога Победы Тю, Тюр викингов или Тиу (Зиу), Туистон (бог-творец, создатель людей) античной эпохи.

Археологические данные, полученные в последние годы, позволяют наметить пути сравнительно ранних контактов в германо-финском пограничье на крайнем востоке Скандобалтики. Серия «импортов» IV-VI вв., в основном из случайных находок, а иногда — разрушенных погребений (фибула с о. Тютерс, стеклянная и бронзовая посуда римского времени из разрушенного погребения по обряду сожжения (?) в Курголово, боевой топор из болота в Глумицах, вестготско-римский однолезвийный меч из «длинного кургана» в Турово), очерчивает трассу от островов «Архипелага восточной части Финского залива» (острова Готланд, Тютерсы, Соммерс, Лавенсаари, Сескар) в Лужскую губу, устье Луги и вверх по реке, в Верхнее Полужье и к западному Приильменью.

«Лужений путь» с северо-запада на юго- восток рассекает также и зону начального славяно-финского контакта, а от Приильменья прямым продолжением его выступает Серегерьский путь» в том же направлении с северо-запада на юго-восток, в зону древнего балто-финского и прабалто-славянско-финского пограничья. Очевидно, использование этой трассы «Северо-Запад — Юго- Восток» со времени оформления осуществлялось в обоих направлениях движения, и если с севера он открывал дорогу в лесную зону Восточной Европы для германцев (скандинавов), то с юга он точно так же определял пути продвижения славян в земли финских аборигенов края, к побережью Финского залива Балтики.

Эта трасса выступает в том же историческом ряду европейских магистралей Скандинавии и Восточной Европы, что и первичный «Янтарный путь» по Висле на Дунай, соединивший в I в. н. э. Скандинавию с Римской империей, затем «Неманско-Днепровский путь» из Самбии (восточная часть того же «Янтарного края») в Среднее Поднепровье славянской Киевщины и, наконец, более северная, Даугаво-Западнодвинская «ветвь» Пути из Варяг в Греки.

«Лужско-Серегерьская трасса» от Финского залива к Русской равнине за Валдаем, от Балтики — в Волго-Окское междуречье в Средневековье Московской Руси будет закреплена Ивангородской «государевой дорогой» с низовьев Наровы — на Новгород (а с Новгорода — на Москву) в XVI-XVII вв. (Селин 1997), а в Новое время историческим преемником ее станет трасса Санкт-Петербург — Москва, сначала в виде шоссе для «Путешествия из Петербурга в Москву», а потом — Николаевской (Октябрьской) железной дороги, обеспечивающей коммуникации в том же историческом направлении с северо-запада на юго-восток (прямое продолжение этой линии Петербург — Москва выводит на «Великий Шелковый путь» евроазиатской Великой Степи, к низовьям Волги, Астрахани — преемнице хазарского Итиля, и этот выход был реализован в XVI в. Московской Русью Ивана Ерозного).

В начальный период «лужская трасса» должна рассматриваться в более широком контексте распространения некоего «среднеевропейского импульса» IV-V вв. н. э. на Северо-Запад Восточной Европы. Исследованиями последних лет выявлено достаточно широкое распространение всех категорий вещей, характерных для европейских культур «римского времени» в северной (псково-боровичской, псково-вологодской, псковской) группе «культуры длинных курганов» (Каргопольцев 1997).

Население этой культуры на территории Верхней Руси использовало те же типы и формы вооружения — однолезвийные мечи — саксы, двушипные дротики-ангоны, боевые топоры-франциски, круглые щиты с железными умбонами, конскую сбрую, носило те же кожаные пояса с рифлеными металлическими пряжками, фибулы «римских типов», разнообразные подвески, «вещи с эмалями», что и их современники в «варварском мире» германских племен пограничья Римской империи.

Этот импульс, представленный, главным образом, в «культуре длинных курганов», ряд исследователей рассматривает как следы «первой волны» славянского расселения на Северо-Западе (Седов 1997: Носов 1974, 1982). Однако достаточно оснований рассматривать этот импульс не как свидетельство прямого славянского (с юга) либо германского (с севера) проникновения, но как внутрикультурные изменения в местной среде финноязычного населения «предкурганной культуры», составившего подоснову «культуры северных длинных курганов» (Седов 2000: 26-31; Михайлова 2000:32-49).

Подобный импульс, в основном германо-скандинавского происхождения, на морском побережье Эстонии привел к формированию там культуры каменных могильников (тарандов). В отдаленных от побережья областях развитие продолжалось на старой культурной основе, но и она осложняется новыми культурными импульсами (курганный обряд, вооружение, ювелирные изделия) при сохранении архаичных форм хозяйства (подсечное земледелие, охота и рыболовство); прибалтийско-финское население здесь теснее связано с родственным волжско-финским (Лебедев 1982; Laul 2001: 274-279).

Видимо, именно это население составило основу «культуры северных длинных курганов», хотя, конечно, «среднеевропейский импульс» в этой культуре определенным образом связан и с расселением в Европе славян, активно участвовавших во многих событиях эпохи Великого переселения народов. Можно рассматривать этот импульс V-VI вв. как своего рода «ударную волну», предшествовавшую собственно появлению на Северо-Западе «первой волны» словен.

Формирование раннеславянской культуры на территории Верхней Руси (см. рис. 129) как будто подтверждает такое предположение. Сопки и длинные курганы, картографированные Е. А. Рябининым вместе с вновь выявленными памятниками — грунтовыми и «каменными могильниками» с сожжениями (Рябинин 1997), демонстрируют неравномерную концентрацию этих древностей между озером Ильмень и южным побережьем Финского залива.

Показательно при этом, что ареалы длинных курганов и сопок (связываемых с ранним славяно-русским массивом населения) разделяет условная изолиния, объединяющая раннюю славянскую топо- и гидронимики Славенское поле, Славянские ключи и пр. в Старом Изборске (Южное Причудье) — р. Словенка/Славянка в среднем течении Невы. Продуктивность этой топо- и гидронимии ограничена начальной эпохой славянского расселения (не позднее IX-XI вв., когда этноним «словене» вытесняется самоназванием «новгородьци»).

В таком случае, изолиния «словенской» топо-гидронимии отделяет первичный славянский ареал Верхней Руси, вокруг озера Ильмень и Поволховья, от «чудской» окраины между Чудским озером, Финским заливом и бассейном Невы, где сосредоточено население «культуры длинных курганов», отождествляемое, прежде всего, собственно с начальной «чудью» и какой-то ее исчезнувшей в дальнейшем группировкой. Самоназванием этой группировки мог быть восстанавливаемый по топонимическим данным этноним типа«выра», а ее потомками в Южном Причудье, вероятно, остались «сету» Юго-Восточной Эстонии («полуверцы» Печорского района Псковской обл.) (Лебедев 2001:35).

Ассимиляция славянами (словенами) финноязычной «чуди» в Приильменье, бассейнах Волхова, Ловати, Меты, Шелони, Луги, реки Великой, Псковского озера, восточного Причудья развернулась со времени образования летописной «Руси Рюрика» во всем пространстве начальной политической консолидации. Сложные этнокультурные взаимодействия прослеживаются во всей отдаленной периферии «ареала сопок».

На западной окраине, от Шелони к Причудью, очагом этих взаимодействий становится район псковского градообразования и «псковского ядра» севернорусских говоров, вдоль южного прибрежья Псковского озера, с летописным Изборском, столицей «Руси Трувора» на Труворовом городище Старого Изборска. Сходная картина взаимодействий и состав памятников — длинных курганов, сопок, раннегородских поселений — проступает в последнее время и на северо-востоке, от Помостья к Белозерыо, на «Бежецкий верх» и в западные районы Вологодчины, где аналогом «Руси Трувора» западной Псковщины была «Русь Синеуса», легендарного, как и Трувор, «брата» князя Рюрика, два года (по летописи) «сидевшего» на Белоозере. В обоих направлениях, на запад и на восток от Приильменья, разворачивается постепенное и нарастающее продвижение славянского населения, земледельческой и городской культуры, древнерусского языка, а в ХІ-ХІІ вв. — и православия, консолидирующего славяноязычную древнерусскую народность Новгородской земли.