Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

Эта направленность к освоению, одухотворению ладожского пространства христианскими художниками XII в. улавливается и в композиции росписей купола и барабана церкви Св. Георгия, где со предстоящиеПантократору Пророки помещены в простенках окон, раскрывающих виды на это пространство во всех направлениях (и, что семантически важно, практически недоступные для взора смертного зрителя).

Христианская сила, одухотворяющая это ладожское пространство, выражена не только образом Святого воина. Соподвижницей его в ладожской версии «Чуда» выступает царевна Елисава, и, как неоднократно отмечал Д. А. Мачинский, это не могло не вызывать ассоциации с Эллисив королевских саг, Елизаветой Ярославной, женою норвежского «конунга-викинга» Харальда Сигурдарсона (племянника крестителя Норвегии Олава Святого), дочерью Ярослава Мудрого и Ингигерд, в православии — Ирины, властительницы Ладоги (Альдейгьюборга).

Образ Эллисив (Елисавы?) заставляет связать с темой ладожской росписи проблему женской субкультуры Северной Руси, по существу впервые поставленную в исследованиях А. Д. Мачинской (1966-1995). Топохроника ладожского пространства непрерывной иерархией познавательных звеньев связывает ландшафты Ладоги с ладожской археологией.

Археология Ладоги

Проведенное двадцать лет назад отрядом СЗАЭ сплошное обследование Ладоги и ее округи предоставило данные о 56 местонахождениях. 26 мест поселений — стоянки, селища, городища, крепость, городской культурный слой; 26 погребальных памятников — сопки и группы сопок, курганные и грунтовые могильники: 4 древнерусских храма (наряду с двумя существующими каменными храмами XII в.) позволяют с достаточной степенью достоверности реконструировать архаическую раниегородскую структуру поселения и предположить его функциональную связь с Новгородом (Лебедев. Седых 1985: 15-25; Лебедев 1985: 206-210; Kendwick 1994: 323-324).

Погребальные памятники и культурный слой Староладожского поселения практически непрерывно и преемственно исследуются уже более ста лет (Бранденбург 1985: 135-141; Равдоникас 1949:5-69; Кирпичников 1979: 92-106). Тем не менее открытия последнего десятилетия вносят существенные дополнения и раскрывают новые, более глубокие перспективы изучения истоков и этапов формирования и развития раннегородской структуры Ладоги и ее округи.

Рис. 143. Земляное городище. Раскопки И. И. Репникова, 1912 г.

Древнейшие следы освоения зоны ладожского градообразования, от Велеши до Княщины, выявлены на обоих берегах Волхова и относятся к каменному веку (неолиту-энеолиту IV—III тыс. до н. э.): стоянка «Под Сопкой» в Велеше, Захолмье, Стрелка крепостного мыса южнее Никольского монастыря; в основном они расположены на краю береговой террасы Волхова, хотя в некоторых случаях (Захолмье) обнаружены и ниже современного уровня воды (Стеценко 1995:17- 19). Очаги, остродонная керамика с «ямочным орнаментом» достаточно типичны ддя «протосаамского» и «прафинского» населения этого широкого круга культур Фенноскандии и лесной зоны Восточной Европы. Следующий этап документирован единичными находками, относящимися к «кругу культур боевых топоров» (Победище) II тыс. до н. э. Материалы этого времени известны и выше по Волхову, у Порогов (в последнее время на мысовом городище Шкурина Горка исследуется поселение этой эпохи). Этнокультурный состав населения ранних этапов стал основой серии поселений «эпохи раннего металла — раннего железного века», представленных в ладожской округе значительно шире: следы селищ с лепной, слабо штрихованной, «текстильной» или украшенной мелким ямочным орнаментом керамикой, кремневыми отщепами; иногда — хорошо выраженный культурный слой обнаруживается, при внимательном исследовании, в основании практически всех раскопанных сопок, а также в нижних горизонтах ряда поселений (Горчаковщина, Любша, Лопино — на правом берегу, Подол, Велеша/урочище «Сопки», Малышева Гора, Победище — на левобережье Волхова).

Рис. 144. Гирьки и металлические украшения из Старой Ладоги

Городище Любша, известное по сводкам 3. Ходаковского и Д. Я. Самоквасова, разведочными раскопками было затронуто в конце 1960-х — начале 1970-х гг. (С. Н. Орлов, Г. С. Лебедев, В. П. Петренко); именно тогда было установлено наличие культурного слоя, в том числе горизонта с лепной керамикой и печками-каменками, и каменной конструкции вала городища (Петренко, Шитова 1985: 181-191). Однако спустя четверть века новые раскопки Е. А. Рябинина (с 1996 г.) в полном объеме раскрывают сенсационную значимость этого памятника (Рябинин, Дубашинский 2002: 196-203).

Мысовое городище площадью менее 2 тыс. кв. м (45 х 45 м, с оплывшим дугообразным валом протяженностью 70 м и шириной основания до 18 м) было укреплено древнейшей на Северо-Западе Руси фортификацией с использованием каменной «панцирной кладки» из плитняка, сохранившейся на высоту до 2,2 м, с каменными субструкциями дополнительных подпорных стен и деревянной конструкцией укреплений по верху вала. Более ранний земляной вал с деревянным тыном, по радиоуглеродным датам, относится к VII — первой половине VIII в.

Культурный слой нижнего горизонта, с очажками, большим количеством рыбьих костей, лепной керамикой, костяными орудиями, типичен для ладожских поселений раннего железного века. Горизонт «периода существования каменно-земляной крепости» («жилой», по определению авторов раскопок) характеризуется широким использованием плитняка (в том числе для печных конструкций), лепной керамикой «ладожского облика» (типичной для нижних слоев Староладожского Земляного городища) и большим количеством индивидуальных находок (свыше 1 ООО предметов). Среди них — литейные формы и украшения из цветных металлов, тигли, льячки, серебряные, бронзовые и свинцово-оловянистые слитки, полуфабрикаты и отходы, шлаки; десятки железных изделий, крицы и шлаки характеризуют развитое кузнечное ремесло (в частности, овладение техникой «трехслойного пакета», представленной в самом раннем горизонте Ладоги). Височные кольца, в том числе спиралеконечные, характерные для раннеславянской культуры во всей «северославянской этнокультурной зоне», лунничное кольцо типа известных в Подунавье, пластинчатые височные кольца, типичные для Верхнего Поднепровья, убедительно обосновывают безусловно славянскую принадлежность укрепленного поселения. В то же время ладейные заклепки и некоторые другие детали указывают на взаимодействие обитателей городища со скандинавскими мореходами. На Любше найдено также свыше 20 голубых кубовидных стеклянных бус (в Ладоге известных лишь в 4 экз.), которые указывают на ранние связи по Великому Шелковому пути (при полном отсутствии в слое «рубленого бисера», типичного для Ладоги).

Рис. 145. Обломок каменного «топорика» с лентовидным орнаментом. Очевидно, это «эскиз» боевого топорика из железа, который был бы изготовлен после утверждения заказчиком

Рис. 146. Ребро животного с изображением стрелы

Датировка славянского городища в Любше наиболее вероятна в пределах начала VIII — середины IX в.: во второй половине IX столетия разрушенный памятник был на некоторое время заброшен, что, очевидно, связано с масштабными преобразованиями в Ладоге «времен Рюрика». Таким образом, Любша — первый по времени памятник славян в ладожской округе, предшествующий появлению застройки середины VIII в. на Староладожском Земляном городище (Староладожском поселении VIII-X вв.). Среднеевропейское происхождение славянского населения Любши, тесная связь с западными славянами Балтийского Поморья (впрочем, совмещающая и связи со славянами и «кривичами» Верхнего Поднепровья, и с более отдаленными славянскими землями Подунавья) существенно уточняют и подкрепляют предположение о самостоятельном, по сравнению с регионами Среднего и Верхнего Поднепровья, процессе формирования славяно-русского населения Новгородской земли; близкие Любше памятники VIII в. сейчас исследуются и в Ильменском Поозерье (Носов 1990:5-37; Носов, Плохов 2002; 157-180).

Рис. 147. Стена каменной крепости 1114 г. на южном валу. Раскопки Староладожской экспедиции под руководством А. Н. Кирпичникова, 1973 г.

Среди находок Любши — детали т. н. «наборных поясов», известных в Прикамье VI-VII вв. (Рябинин, Дубашинский 2002:200). Эти же поясные наборы представлены в поселениях Поозерья (Носов, Плохов 2002: 174). Прорезные неорнаментированные поясные накладки характерны для древностей Прикамья, погребальных памятников древних тюрок Южной Сибири, Тувы, Монголии, а также известны в согдийском Пенджикенте 700-775 гг. Серповидные поясные бляшки, найденные в Приильменье, типичны для поломской, ломоватовской и неволинской культур Прикамья, а также древностей Северного Кавказа VIII-IX вв. Сочетание обоих типов бляшек характеризует прикамскую «неволинскую культуру» VIII в. Детали «неволинского пояса» обнаружены в ладожской сопке № 140 (раскопок Н. Е. Бранденбурга на Победище). Д. А. Мачинский обратил внимание на мощный «импульс» распространения этих поясов из Прикамья в бассейны Оки и Верхней Волги, в Эстонию и Южную Финляндию, а оттуда — в Среднюю Швецию; в Финляндии дата этих находок 650-700 гг., в Прикамье — 650—730 гг., азиатские параллели дают дату 680—740 гг. (Мачинский 1997: 161). В неволинской культуре Прикамья пояса характерны для парадного женского убора (в бассейне р. Сылвы, левого притока р. Чусовой, которая является левым притоком р. Камы, представлено около 50 полных наборов). И в неволинской, и в ломоватовской культуре Пермского Предуралья (7 находок) пояса обнаружены исключительно в женских погребениях (Кызласова, Белавин 2001: 89). В Финляндии, где известно 19 находок, как и в Ладоге и в Уппсале, пояса — принадлежность мужских погребений. Эту «смену пола», переход артефакта из женской (прикамской) в мужскую субкультуру Скандобалтики, исследователи объясняют высокой престижностью этих вещей, обусловленной представлениями о могуществе северных «финских» колдуний-воительниц (ассоциируемых с великаншей Грид эпоса «Эдды»); распространение их — проявление активности восточнофинских купцов permi, бродячих торговцев-коробейников; название производят от вепсского Рег-mаа, «задняя земля, земля за рубежами, украина», исходного для обозначения «Пермь» (Кызласова, Белавин 2001:92).