Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Благотворный сон, что на мягких шестеренках вращался, Ты прокладываешь свой бесшумный путь сквозь темную ночь, И мимолетные сны отображают До изнеможения улегся на тихую постель: Иди туда, где моя Филлис склоняет свою нежную головку. И цветущая щека легла на мирную подушку; И пока тело спит, ее душа страдает. Угрюмый облик, созданный твоими чарами; Так похожа на мою собственную, что и форма… Бледность так тускло обезображивает его лицо. Чтобы она проснулась от сострадания. Если Ты пожелаешь, то совершишь это по милости Твоей, Двойной венок из маков я заплету в косу, И молчание на жертвеннике твоем.88

К этому букету добавим, как цветок итальянского Просвещения, отрывок из книги Гаэтано Филанджиери «Наука законодательства» (1780–85), вдохновленный Беккариа и Вольтером:

Философ должен быть не изобретателем систем, а апостолом истины….. До тех пор, пока зло, от которого страдает человечество, остается неизлечимым; пока заблуждениям и предрассудкам позволяют увековечивать их; пока истина ограничивается немногими и привилегированными и скрывается от большей части человеческого рода и от королей; до тех пор долг философа — проповедовать истину, поддерживать ее, продвигать ее и освещать ее. Даже если свет, который он рассеивает, не пригодится в его собственном веке и народу, он, несомненно, будет полезен в другой стране и веке. Гражданин любого места и любого века, философ имеет мир для своей страны, землю для своей школы, а потомство будет его учениками.89

В Альфьери была воплощена эпоха: бунт против суеверий, возвеличивание языческих героев, обличение тирании, восхваление Французской революции, отвращение к ее эксцессам и крик о свободе Италии — все это складывалось в романтику незаконной любви и благородной верности. Он записал эту страстную карьеру в «Жизни Витторио Альфьери… написанной им самим», которая продолжалась в течение пяти месяцев после его смерти. Это одна из величайших автобиографий, такая же откровенная, как «Исповедь» Руссо. Начинается она обезоруживающе: «Говорить и, тем более, писать о себе — это, без сомнения, результат большой любви к самому себе». Далее нет ни маски скромности, ни признаков нечестности.

Я родился в городе Асти в Пьемонте 17 января 1749 года, от знатных, богатых и уважаемых родителей. Я считаю эти обстоятельства удачными по следующим причинам. Благородное происхождение оказало мне большую услугу… ибо позволило мне, не подвергаясь обвинениям в низменных или неблаговидных мотивах, унижать дворянство ради него самого, вскрывать его глупости, злоупотребления и преступления… Богатство сделало меня неподкупным и свободным, чтобы служить только истине».90

Его отец умер, когда Витторио был еще младенцем; мать снова вышла замуж. Мальчик ушел в себя, размышлял, думал о самоубийстве в возрасте восьми лет, но не мог найти никакого удобного пути. Дядя взял над ним опеку и отправил его в девять лет на обучение в Туринскую академию. Там ему прислуживал камердинер и издевался над ним. Учителя пытались сломить его волю, чтобы сделать из него человека, но их тирания разжигала его гордость и стремление к свободе. «Занятия по философии… были чем-то таким, от чего человек засыпал стоя».91 Смерть дяди оставила его в возрасте четырнадцати лет хозяином большого состояния.

Заручившись согласием короля Сардинии, что было обязательным условием для зарубежного путешествия, он в 1766 году отправился в трехлетний тур по Европе. Он влюбился в разных женщин, французскую литературу и английскую конституцию. Чтение Монтескье, Вольтера и Руссо разрушило его унаследованную теологию и положило начало его ненависти к Римской церкви — хотя совсем недавно он целовал ноги Климента XIII, «прекрасного старика почтенного величия».92 В Гааге он отчаянно влюбился в замужнюю женщину; она улыбнулась и ушла; он снова задумался о самоубийстве; это был возраст Вертера, и самоубийство было в воздухе. Снова найдя эту идею более привлекательной в перспективе, чем в исполнении, он вернулся в Пьемонт, но был так несчастен в атмосфере политического и религиозного конформизма, что возобновил свои путешествия (1769).

Теперь он проехал через Германию, Данию и Швецию, где, по его словам, ему понравились пейзажи, люди и даже зима. Затем в Россию, которую он презирал, видя в Екатерине Великой лишь коронованную преступницу; он отказался быть представленным ей. Пруссия Фридриха понравилась ему не больше; он поспешил в смелую республиканскую Голландию и в Англию, которая пыталась научить Георга III держаться подальше от правительства. Он стал рогоносцем с англичанином, дрался на дуэли, был ранен. В Испании он заразился сифилисом,93 и вернулся в Турин (1772), чтобы вылечиться.

В 1774 году он достаточно оправился, чтобы начать свой второй большой роман с женщиной, которая была старше его на девять лет. Они поссорились и расстались, и он вычеркнул ее из своих мечтаний, написав пьесу «Клеопатра»; что может быть драматичнее двух триумвиров, царицы, битвы и аса? Пьеса была поставлена в Турине 16 июня 1775 года, «под аплодисменты, в течение двух вечеров подряд»; затем он отозвал ее для переделок. Теперь его мучила «очень благородная и возвышенная страсть к славе». Он перечитал Плутарха и итальянских классиков, снова изучил латынь, чтобы углубиться в трагедии Сенеки; в этих чтениях он нашел темы и форму для своих драм. Он восстанавливал античных героев и добродетели, как Винкельман восстанавливал античное искусство.

В это время (1777) он писал свой трактат Delia tirannide, но в нем содержались такие горячие обвинения в адрес государства и церкви, что он не мог и подумать о его публикации; он появился в печати только в 1787 году. Почти религиозный пыл одушевлял его:

Не нищета, не рабская праздность, в которой лежит Италия, — нет, не эти причины привели мой ум к истинной высокой чести — поражать пером ложные империи.