Главная тайна горлана-главаря. Ушедший сам - Эдуард Филатьев

Разумеется, эти слова произносил персонаж резко отрицательный. Но слова-то эти произносились!

Многих достаточно информированных советских людей продолжала тогда поражать фантазия наркома внутренних дел. Как пишут биографы Генриха Ягоды, именно в этот момент он распорядился, чтобы смена караулов проходила на виду у публики и к тому же под музыку, как это было принято в царской лейб-гвардии. В Кремле по приказу наркома сформировали новую курсантскую роту, в которую подбирали ребят двухметрового роста и богатырской силы.

Утром 17 июля 1936 года из французского города Брайона были отправлены десятки телеграмм во многие города Испании и испанского Марокко. Все телеграммы содержали одни и те же слова:

«Семнадцатого в семнадцать. Директор».

Это был сигнал к мятежу вооружённых сил против республиканского правительства Испании.

18 июля в 15.15. по мадридскому радио прозвучало сообщение:

«Правительство снова подтверждает, что на всём полуострове полное спокойствие».

Так в Испании началась гражданская война.

А 20 июля 1936 года из Москвы стартовал самолёт АНТ-25, ведомый Валерием Чкаловым (первый пилот), Георгием Байдуковым (второй пилот) при поддержке Александра Белякова (штурман). Крылатая машина взяла курс через Северный Ледовитый океан на Петропавловск-Камчатский. Через 56 часов и 20 минут полёта самолёт приземлился на песчаной косе острова Удд в Охотском море.

Тотчас из Москвы на Дальний Восток отправилась эскадрилья тяжёлых бомбардировщиков под командованием 29-летнего лётчика Ивана Проскурова. Через 29 часов 47 минут самолёты приземлились в Хабаровске – эскадрилья доставила сюда специалистов и запчасти для ремонта чкаловского самолёта, который был повреждён при посадке. За этот рекордный перелёт нарком обороны Клим Ворошилов наградил лётчика Проскурова золотыми часами.

А поэту Константину Бальмонту, находившемуся в то время во Франции, жилось довольно трудно: литературные гонорары стали мизерными, он едва сводил концы с концами. А когда в 1936 году Бальмонт попал в автокатастрофу, то в письме в Харбин к Всеволоду Владимировичу Обольянинову жаловался не на ушибы, а на испорченный костюм:

«Русскому эмигранту в самом деле приходится размышлять, что ему выгоднее потерять – штаны или ноги, на которые они надеты…»

В СССР о поэте Бальмонте уже давно не вспоминали, считая его (как писали большевистские газеты) «лукавым обманщиком», который «ценою лжи злоупотребил доверием Советской власти», отпустившей его за границу «для изучения революционного творчества народных масс». Но сам Бальмонт любил перечитывать статью С.В.Станицкого о нём, напечатанную 13 июля 1921 года в парижской эмигрантской газете «Последние известия»:

«Убивать парламентариев, расстреливать из пулемётов беззащитных женщин и детей, казнить голодною смертью десятки тысяч ни в чём не повинных людей, – всё это, конечно, по мнению “товарищей-большевиков”, ничто в сравнении с обещанием Бальмонта вернуться в коммунистический эдем Ленина, Бухарина и Троцкого.

Жутко становится при мысли об одной возможности высказывать подобные суждения…

Для заурядного человека уход из советской России равносилен перемене звериных условий существования на человеческие – и только».

Трудно жилось тогда и Дмитрию Мережковскому с Зинаидой Гиппиус, которая в 1933 году написала писателю Александру Валентиновичу Амфитеатрову:

«Мы обнищали до полной невозможности».

Но Мережковский продолжал считать, что…

«…русский вопрос – это всемирный вопрос, и спасение России от большевизма – основная задача и смысл западной цивилизации».

Мережковский был убеждён в том, что «западную цивилизацию» может спасти лишь «крестовый поход против коммунизма», и надеялся сначала на Пилсудского, потом на Гитлера и Муссолини. По инициативе последнего в июне 1936 года Мережковский стал получать от итальянского правительства средства для работы над книгой о Данте. Писатель имел несколько личных встреч с дуче, которого уговаривал начать «священную войну» со страной Советов.

Таинственная папка

Летом 1936 года в НКВД заканчивали следствие по делу «Троцкистско-зиновьевского объединённого центра». Однако привезённый в Москву Лев Каменев ни в чём не желал сознаваться.

А ведь народный комиссар юстиции РСФСР Николай Крыленко, а вслед за ним и многие другие кремлёвские вожди считали высшим доказательством вины обвиняемого его собственное признание. Высказывание советского прокурора Андрея Вышинского вскоре вообще стало крылатым:

«Признание – царица доказательств».

В воспоминаниях бывшего энкаведешника Александра Орлова рассказывается, как на твёрдость Каменева отреагировал начальник контрразведывательно отдела ГУГБ НКВД СССР Лев Григорьевич Миронов (его настоящие имя, отчество и фамилия – Лейб Гиршевич Каган, не был ли он родственником Лили Брик?):

«Миронов доложил Ягоде, что следствие по делу Каменева зашло в тупик, и предложил, чтобы кто-нибудь из членов ЦК вступил в переговоры с Каменевым от имени Политбюро. Ягода воспротивился этому. Ещё не время, заявил он: сначала надо “как следует вымотать Каменева, изломить его дух”».

Но Сталин, тоже внимательно следивший за ходом следствия, однажды спросил у пришедшего с докладом Миронова, как идут дела. Тот ответил, что Каменев ни в чём не желает признаваться. Вождь спросил:

«– Даже под тяжестью не сознаётся?»

– Под какой тяжестью? – не понял Миронов.

«– А вы знаете, сколько весят наши заводы с машинами, армия с вооружением, весь наш флот? Не говорите мне, что какой-то Розенфельд не сломается под этой тяжестью».

Миронов сразу всё понял. Вернувшись в НКВД, он рассказал Ягоде, как отреагировал на его слова Сталин.

Александр Орлов:

«И пришлю вам в помощь Чертока – обещал Ягода. – Он ему живо рога обломает!..

Черток, молодой человек лет тридцати, представлял собой типичный продукт сталинского воспитания. Невежественный, самодовольный, бессовестный… Мне никогда не приходилось видеть таких наглых глаз, какие были у Чертока. На нижестоящих они глядели с невыразимым презрением. Каменев был для Чертока заурядным беззащитным заключённым, на ком он был волен проявлять свою власть с обычной для него садистской изощрённостью».

Художник-каррикатурист Борис Ефимов в своих воспоминаниях написал не менее точно:

«Леонид Черток. Кто это такой? Вряд ли многие ответят на этот вопрос. Но вот что пишет о нём писатель Анатолий Рыбаков, романы которого, как известно, основаны на достоверных фактах: