Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков

В этот момент на съемочную площадку пытаются вторгнуться "пришельцы". Второй режиссер Юра Кушнерев сообщает, что двое азербайджанских сценаристов просят разрешения присутствовать на съемках. Этого Тарковский обычно не любит, посторонние на площадке ему мешают. Кроме того, он боится лишних разговоров и преждевременных умозаключений, предваряющих для него всегда непростой выход картины на экран. Поэтому, как обычно, Андрей отвечает: "Если удобно, то, пожалуйста, откажите. Скажите, что сегодня у нас очень сложные съемки".

Тем временем в школах и вузах страны идет горячая экзаменационная пора. Вчерашний львовский школьник Леня Ярмольник в те дни поступал в Ленинградский институт театра, музыки и кино. Поступал неудачно, поскольку экзаменаторам не понравилось неправильное произношение. Ему сказали: "С таким говором, как у вас, молодой человек, на сцене вам делать нечего. Вот когда исправите — милости просим". И Ярмольник, несолоно хлебавши, вернулся обратно во Львов.

Среди выпускников того года было несколько будущих звезд отечественного театра и кино. Особенно "щедрыми" оказались два вуза: театральное училище имени Щукина и ВГИК. Начнем с первого, которое тогда окончили: Юрий Богатырев, Константин Райкин, Наталья Гундарева и Наталья Варлей.

Богатырев выбрал для работы театр "Современник". Туда же подался и Райкин, хотя ему поступили приглашения сразу из четырех столичных коллектив: МХАТа, Центрального театра Советской Армии, Театра на Таганке и "Современника". Свое решение Райкин объяснил следующим образом: "Потому что на Таганке я бы занимался тем, что и так уже умел. Еще в институте я понимал, что в каких-то областях немножко опережаю сокурсников: скажем, по части движения, эксцентрики, некоторой спортивности. И понимал, что Юрий Петрович Любимов будет использовать прежде всего эти качества.

А в "Современнике" — я видел — актеры умеют что-то такое, чего я еще не могу, а мне хотелось идти в глубину, хотелось стать настоящим драматическим артистом — как Смоктуновский, как Бабочкин. Я всегда метался между острой выразительностью и, так сказать, глубинным содержанием. Хотя на самом деле одно не противоречит другому…"

Нечто похожее произошло тогда и с Гундаревой, которую, как и Константина Райкина, тоже пригласили в четыре театра: МХАТ, имени Вахтангова, имени Маяковского и "Современник". Однако в отличие от своего сокурсника Гундарева выбрала "Маяк".

Что касается Натальи Варлей, то она хоть и была известнее своих однокурсников (слава пришла к ней еще в 1967 году, после выхода на широкий экран сразу двух кинохитов: "Кавказская пленница" и "Вий"), тем не менее поступила в менее "раскрученный" столичный театр — имени Станиславского. В те дни у нее был в самом разгаре роман со своим однокурсником по училищу Владимиром Тихоновым — сыном Вячеслава Тихонова и Нонны Мордюковой. Все четыре года учебы Владимир ухаживал за ней, даже ночевал на чердаке дома на Суворовском бульваре, чтобы утром увидеть свою возлюбленную, однако добился ее благосклонности только на последнем, четвертом курсе. В дипломном спектакле "Снегурочка" они играли две главные роли — роли влюбленных.

ВГИК выпустил целую плеяду молодых актеров, которым вскоре предстоит стать кумирами миллионов. Среди них Наталья Белохвостикова, Николай Еременко, Наталья Гвоздикова, Наталья Аринбасарова, Вадим Спиридонов, Наталья Бондарчук, Талгат Нигматулин.

На "Мосфильме" продолжается работа над комедией "Джентльмены удачи". После эпизодов в Кремлевском Дворце съездов съемки на некоторое время были прекращены, а 23 июня возобновились вновь — на этот раз в павильонах студии. Там, на 180 полезных метрах площади, была построена декорация тюремной камеры, куда по сюжету сажали завдетсадом Трошкина, выдававшего себя за авторитетного вора Доцента. В те последние июньские дни снимали первое появление Трошкина в тюрьме: толпа заключенных приходит в камеру, а там на столе восседает испещренный наколками лже-Доцент. Василий Алибабаевич возмущенно спрашивает: "Эй, ты зачем мои вещи выбросил?" В итоге Трошкин от испуга забывает все, чему его учили в милиции, и просит Василия "не безобразничать". Память возвращается к нему только тогда, когда его признает подельник — Косой, после чего Василий получает от вновь прибывшего весь набор блатных изречений: "Канай отсюда, а не то я тебе пасть порву, моргала выколю, сосиска, редиска, Навуходоносор, петух гамбургский и т. д. и т. п.". Эпизоду суждено будет стать классикой отечественного кинематографа.

Во вторник, 29 июня, в Кремлевском Дворце съездов открылся V съезд писателей СССР. Советская пресса сообщила об этом событии в восторженных тонах, хотя особых причин для радости, по большому счету, не было. Полки книжных магазинов действительно ломились от литературы, однако интересное издание найти было нелегко. Помню, в избытке продавались книги о рабочем классе, колхозном крестьянстве, а вот чтобы достать детектив (хотя бы советский), приходилось выстаивать гигантскую очередь или покупать "из-под полы" втридорога. Поскольку в советских газетах писать о проблеме книжного дефицита было не принято, сошлюсь на мнение М. Геллера, который на страницах польского журнала "Культура", выходящего в Париже, рассказывал следующее:

"На съезде писателей выступили (если я не ошибся при подсчете) 36 человек, причем подавляющее большинство из выступающих говорит ничуть не лучше, чем пишет, — так же скучно и так же верноподданически.

Любопытно, что ораторы понимают это. И вторая главная тема всех выступлений без исключения (первая — преданность партии) — жалобы на серость, на посредственность, заливающую советскую литературу.

"Наша самая большая беда в литературе — это обилие посредственности, той обманчивой видимости, когда пены больше, чем живой воды", — заявил Чингиз Айтматов. "Мы не имеем права, — взывал Борис Полевой, — вместо доброй пищи, вместо, скажем, свежего ароматного хлеба давать читателям литературную мякину". И сокрушенно бия себя в грудь, признавался: "А ведь бывает, товарищи, бывает".

Сам Александр Чаковский, удостоившийся чести присутствовать на съезде партии, редактор "Литературной газеты", уныло признал: "Все более увеличивается количество книг скучных, убогих по мысли и лишенных каких-либо художественных достоинств".

Не искушенный в дипломатии молдавский писатель Павел Боцу назвал вещи своими именами: "Есть случаи — не надо стесняться называть вещи своими именами — агрессивного графоманства".

Самое забавное объяснение причины того, что "агрессивное графоманство" заполонило советскую литературу, дал председатель Комитета по печати при Совете Министорв СССР Б. Стукалин (один из главных контролеров литературы). Оказывается, редакторы журналов и директора издательств не могут отказать авторам ремесленнических книг в связи с "широкой демократичностью наших порядков". Это, если так можно выразиться, типичный образец подлинной советской демократии. Солженицыну "демократы-редакторы и директора" находят силы отказать в печатании книг, а графоманов печатают обильно и охотно.

Может быть, только Чингиз Айтматов решился намекнуть на подлинную причину кризиса в советской литературе, отметив, что критическая дубинка беспощадно расправляется с талантливыми, но идущими не совсем на линии писателями, и назвав имена киргизского писателя Нурпеисова и белорусского прозаика Василя Быкова…"

В тот же день, когда открылся съезд писателей, состоялось свидание Андрея Миронова и Екатерины Градовой, на котором Миронов сделал девушке официальное предложение руки и сердца. И Градова его приняла, несмотря на то, что влюбленные виделись до этого друг с другом всего лишь несколько раз! На этой встрече молодые определили, что поженятся 30 ноября. Сначала выбрали другое число, 22 октября, однако родители Миронова заставили их поменять дату, поскольку в эти дни уезжали на гастроли в другой город. Как вспоминает Е. Градова:

"Всю ту неделю, пока Андрей за мной ухаживал, он с родителями отдыхал на Красной Пахре, на даче, и по утрам приезжал в Москву, предварительно обламывая всю сирень и набивая банки клубникой. И все это он привозил на съемки в павильон (имеются в виду съемки фильма "Семнадцать мгновений весны". — Ф. Р.) и во время перерывов кормил меня клубникой и засыпал сиренью…

А для родителей его поведение в эту неделю было загадкой. Он чуть свет вставал, пел, брился, раскидывал рубашки, галстуки, без конца переодевался.

И вот когда Мария Владимировна приехала в Москву — они жили тогда еще на Петровке, в Рахмановском переулке, — Андрей привел меня к ней домой. В тот день мы подали заявление, 29 июня, и пришли к его ничего не подозревающей маме.

Мария Владимировна сидела в своей комнате, держала ноги в тазу, и возле нее хлопотала их семейная, очень милая педикюрша. Мария Владимировна не могла в тот момент встать, выйти и встретить меня. Андрей — краснея, а я — бледнея, зашли. Я держала гигантский букет роз. Мария Владимировна сказала: