В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

Эта «пресс-конференция» с эсэсовскими убийцами имела для меня небольшое продолжение. Во время предварительной беседы в Берлине я сидел на диване, куда вскоре подсели также американец, назвавшийся корреспондентом какого-то информационного агентства, и английский журналист. Как и я, они записывали в блокноты все, что говорилось. Фотокорреспонденты усердно фотографировали присутствовавших, сделав также несколько фотографий и сидевших на диване журналистов.

Через несколько дней офицер СВАГ, поддерживавший постоянную связь с редакцией «Берлинер цайтунг», положил мне на стол такую фотографию, спросив, знаю ли я господ, сидевших рядом со мной на диване. Когда я ответил, что не знаю их, он был доволен и подарил мне фотографию, так сказать, на память. Один из двух сидевших рядом со мной на диване совершенно незнакомых мне тогда людей, сказал советский офицер, – это важная птица из американской разведки, некто мистер Хелмс, о котором мы еще, несомненно, услышим. Он уже в течение некоторого времени находится в Берлине, выдавая себя за американского корреспондента.

И действительно, этот сидевший со мной тогда на диване мистер Хелмс стал позднее шефом ЦРУ, снискавшим себе скандальную, дурную славу. В течение более двух десятилетий он задавал тон в преступной деятельности этого учреждения, начиная от «грязной войны» во Вьетнаме и провокации на Плая-Хирон до скандала в Уотергейте, которым, насколько помню, закончилась его карьера шефа ЦРУ. Затем он появился в качестве посла США в Тегеране, где также оставил грязные следы ЦРУ. Что он делал в 1946 году в Берлине, можно только предполагать. По-видимому, его миссия находилась в какой-то связи с «холодной войной», развязанной Соединенными Штатами и другими империалистическими государствами против Советского Союза и молодых стран народной демократии.

Начало учебы с препятствиями

Через несколько недель после нашей встречи Шарлотта сказала мне, что хочет как можно скорее приступить к учебе на медицинском факультете университета. Реализацию этой давней мечты облегчал тот факт, что с приездом моей матери у нас в доме появилась надежная опора.

В свое время Шарлотта весьма успешно окончила в Бреслау среднюю школу. Но ее мечта стать врачом оказалась тогда неосуществимой. Где мог взять денег на оплату ее учебы отец, скромный почтовый служащий, у которого была жена-домохозяйка и четверо детей? Получение высшего медицинского образования было тогда, пожалуй, самым дорогостоящим делом по сравнению с получением всех других специальностей в университете. Плата за вступительные экзамены, лекции, практические и семинарские занятия была высокой. Время обучения медиков было более продолжительным, чем по другим специальностям. Поэтому моему тестю с большим трудом удалось дать дочери образование фармацевта. Оно требовало меньше времени и было дешевле, чем все другие специальности. И главное – оно давало возможность уменьшить финансовую нагрузку с помощью практической работы в аптеках, причем не только во время каникул, но и замещая ушедших в отпуск постоянных сотрудников. Шарлотта относилась к изучению фармацевтики как к предварительной ступени медицинского образования, которое она твердо решила получить позднее. Осуществлению ее намерений помешали моя подпольная и легальная деятельность в Варшаве и Москве, а затем война. И вот пришел ее час.

Мы очень радовались, когда все дела, связанные с учебой Шарлотты, удалось уладить. Ей должны были зачесть два или три семестра уже завершенной учебы в фармацевтическом институте. Это несколько сокращало общее время занятий в университете, и, таким образом, если все пойдет хорошо – а в этом мы не сомневались, – она должна была завершить учебу к началу 1950 года. Было также совершенно ясно, что она не могла рассчитывать на стипендию, ибо мой заработок несколько превышал установленную тогда минимальную сумму доходов семьи. Но, подсчитав наши возможности, мы пришли к выводу, что сможем сводить концы с концами.

В начале 1946 года должны были возобновиться занятия в Берлинском университете. Мы представили наши документы в срок и в соответствии с установленным порядком. Оставалось лишь ждать официального сообщения о допуске Шарлотты к занятиям. Но сообщения все не было. Шарлотта начала нервничать.

В конце концов она стала по нескольку раз на неделе наведываться в секретариат университета. Поначалу ее успокаивали, предлагая ждать. Затем ей сказали, что у них от нее нет никакого заявления; было даже выражено сомнение, подавала ли она вообще заявление о приеме в университет.

Шарлотта обратила внимание, что такой же ответ получили и некоторые другие поступавшие в университет. Кое-кто из них капитулировал. Странным, однако, показалось то, что все эти люди либо являлись детьми антифашистов, погибших в концлагерях от рук фашистских палачей, либо это были молодые люди, которым во время фашизма отказали в приеме на учебу по политическим или расовым мотивам.

Я начал что-то понимать. В 1946 году, после разгрома фашизма, в Берлинском университете имелись, стало быть, еще люди, считавшие себя достаточно сильными, чтобы помешать учиться в Берлинском университете молодым антифашистам, борцам против фашизма и лицам, преследовавшимся нацистским режимом.

Я обратился к одному из моих соседей в Бисдорфе, товарищу Карлу Марону, который работал тогда первым заместителем обер-бургомистра Берлина. Он приказал провести расследование. В результате в выгоревшем и не использовавшемся тогда крыле здания университета обнаружили сейф, который пришлось вскрывать. В этом сейфе были найдены документы нескольких десятков людей упомянутых выше категорий. Эти документы спрятал какой-то враг. Среди них находилась также папка с надписью: «Шарлотта Кегель, урожденная Фогт».

Теперь вопрос о допуске к учебе решился моментально. Но лишь ныне, когда я писал эти воспоминания, я подумал о том, что я ведь так и не узнал, поймали ли тогда негодяев, которые пытались помешать допуску антифашистов к учебе в нашем Берлинском университете.

НА ПУБЛИЦИСТИЧЕСКОМ И ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКОМ ФРОНТЕ

Освободившись от многих личных забот, вновь обретя свою семью, я с головой погрузился в работу на фронте публицистики, участвуя в революционном преобразовании общественных отношений. Это был боевой пост, на который меня поставила теперь партия. Моя работа постоянно развертывалась в двух направлениях. С одной стороны, я всеми силами добивался повышения политического и публицистического качества материалов наших средств массовой информации и создания прочной технической и экономической базы доверенного мне издательства, его более четкого профилирования и совершенствования организации всего дела в соответствии с предъявлявшимися к нам особыми требованиями. С другой стороны, после того как в течение двенадцати лет «тысячелетнего фашистского рейха» мне пришлось жить в маске, с заткнутым ртом и с петлей на шее, я хотел активно участвовать в развернувшемся противоборстве по вопросу «кто кого», использовать все свои возможности публициста в борьбе за изменение соотношения сил в пользу социализма. Особенно волновали меня национальные проблемы, которые после разгрома нацистской империи надолго выдвинулись на передний план.