Прядильщица Снов - Тория Кардело

— Что происходит? — Аля приподнялась и заметила, как по краю поля начал клубиться туман. Не обычный утренний туман, а что-то странное, почти сверхъестественное — серебристо-белый, с перламутровыми переливами.

Бабушка закончила плести венок и надела его на голову Али. В её глазах отразилось что-то бесконечно мудрое и немного печальное.

— Тебе пора, Алечка.

— Куда? — Аля встала, чувствуя, как туман подбирается всё ближе, обволакивая ноги прохладными щупальцами.

— Домой, — бабушка тоже поднялась, и теперь стояла перед ней и почему-то казалась одновременно и реальной, и призрачной. — Тебе ещё рано быть здесь. У тебя вся жизнь впереди.

Поле затягивалось туманом всё быстрее. Он поглощал травы, цветы, деревья вдалеке, оставляя лишь белое, мерцающее ничто.

Аля протянула руку к бабушке, но та уже отдалялась, хотя и не делала ни шага назад.

— Не бойся, девочка моя, — голос бабушки доносился словно отовсюду сразу. — Я всегда с тобой. И помни — ты прекрасна именно такой, какая ты есть. Не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Туман сомкнулся вокруг Али, и она оказалась в белой пустоте. Ни верха, ни низа, ни направления — только бесконечное, пульсирующее ничто. Странное чувство невесомости охватило её тело, словно она одновременно падала и поднималась.

Не страшно. Скорее… щемяще. Как бывает, когда смотришь на старую фотографию и понимаешь, что этого момента больше никогда не будет. Акварельные разводы прошлого скользили мимо: обрывки смеха, тепло объятий, запах лаванды из бабушкиного шкафа. Силуэт мамы, смеющейся над чем-то. Отец, склонившийся над клавиатурой компьютера. Школьный двор. Её комната. Все люди и места, которые когда-либо имели для неё значение, проносились сквозь туман, оставляя после себя шлейф ностальгии и болезненной нежности.

Звуки наслаивались друг на друга: колыбельная, которую пела мама; скрип качелей на старой детской площадке; шум дождя по крыше; далёкий смех; её имя, произнесённое разными голосами.

Время перестало существовать. Аля была везде и нигде, во всех возрастах одновременно. Она чувствовала такую чистую, такую всеобъемлющую любовь к жизни — со всеми её несовершенствами, болью, разочарованиями, — что глаза наполнились слезами.

«Я принимаю тебя», — шептал туман вокруг её собственным голосом.

«Я принимаю себя. Со всем, что было, есть и будет».

А потом пришла боль. Острая, пронзительная, она прорвалась сквозь белое ничто, раскрашивая его алыми всполохами. За ней — холод. И тяжесть. Невыносимая тяжесть собственного тела.

* * *

Первое, что почувствовала Аля — запах. Резкий, антисептический, с нотами чего-то металлического и стерильного. Он щипал ноздри, обжигал горло, вызывал тошноту.

Потом — звуки. Мерное пиканье каких-то приборов. Приглушённые голоса. Шаги. Стук тележки по кафельному полу.

Только потом она осознала, что глаза закрыты, и их нужно открыть. Веки казались чугунными, непослушными. Свет, ворвавшийся под ресницы, был таким ослепительным, что первое мгновение она видела только белые пятна.

Постепенно зрение прояснилось, и Аля разглядела потолок — белый, с флуоресцентными лампами. Повернула голову вправо — капельница, монитор с неровной зелёной линией, пикающей в такт её сердцу. Влево — тумбочка с какими-то медицинскими принадлежностями, за ней — приоткрытая дверь.

Попыталась пошевелиться — и тут же ощутила, что всё тело заковано в жёсткие конструкции. Гипс на руке. На ноге. Бинты вокруг грудной клетки, затрудняющие дыхание, фиксирующий корсет на позвоночнике. В горле — трубка, вызывающая рвотный рефлекс и не позволяющая говорить.

Паника нарастала волной, подступая к горлу, сдавливая и без того затруднённое дыхание. Аля не понимала, где она и почему, а все последние события утонули в безжалостном тумане забытья.

Она лежала в стерильно-белом пространстве, похожем на операционную или реанимацию из фильмов. Вокруг — приборы, мигающие разноцветными лампочками, показывающие какие-то графики и цифры. Тишину нарушал лишь их мерный звук и шум вентиляции.

Трубка в горле мешала дышать. Аля чувствовала, как к глазам подступают слёзы бессилия и страха.

Внезапно в поле зрения появилось лицо — женщина в медицинской маске, с усталыми глазами и собранными под шапочку волосами.

— О боже, она очнулась! — её голос, приглушённый маской, звучал так, словно она не верила своим глазам. — Позовите доктора Михайлова, быстро!

В палату вбежали ещё какие-то люди в белых халатах. Они столпились вокруг кровати, глядя на Алю так, будто она была ожившим мертвецом.

— Это невероятно, — пробормотал высокий мужчина с залысинами и внимательными серыми глазами. — Пятнадцать минут назад она была в глубокой коме с минимальной мозговой активностью, а сейчас…

Он наклонился к Але, посветил в глаза маленьким фонариком.

— Александра, ты меня слышишь? Если да, моргни два раза.

Аля послушно моргнула. Дважды.

— Поразительно, — выдохнул он, и Аля заметила, как по его лбу скатилась капелька пота. — Реакция зрачков нормальная. Сейчас мы тебе поможем. Трубка во рту наверняка причиняет дискомфорт, но потерпи немного, пока мы проведём необходимые тесты.

Следующие полчаса напоминали странный сон. Алю осматривали, проверяли рефлексы, снимали какие-то показания с приборов. Всё это время она пыталась осмыслить происходящее, но мозг отказывался складывать фрагменты в единую картину.

Наконец, доктор Михайлов (как она поняла, именно так звали мужчину с залысинами) сел на стул рядом с кроватью.

— Александра, сейчас мы удалим интубационную трубку, тебе станет легче дышать, — он говорил медленно, чётко, словно с маленьким ребёнком. — Будет немного неприятно, но ты справишься. На счёт три я её извлеку, а ты постарайся расслабиться.

Процедура была неприятной, но быстрой. Когда трубку извлекли, Аля закашлялась, чувствуя, как саднит горло.

— В-воды, — прохрипела она, удивляясь, насколько чужим кажется собственный голос.

Медсестра поднесла к её губам трубочку, и Аля сделала несколько жадных глотков прохладной воды, которая показалась ей вкуснее всего, что она когда-либо пробовала.

— Что… со мной произошло? — каждое слово царапало горло.

Доктор Михайлов переглянулся с коллегами, словно не решаясь что-то сказать.

— Три дня назад тебя сбила машина, — наконец произнёс он. — Множественные переломы, внутреннее кровотечение, черепно-мозговая травма. Ты была без сознания всё это время. Если честно, мы не были уверены в исходе.

Три дня. Целая вечность стерлась из памяти и заменилась путешествием сквозь туман. Авария. Машина. Аля ничего не помнила. Только поле, бабушку… и этот странный, меланхоличный полет сквозь акварельные разводы прошлого.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил врач, не сводя с неё внимательных глаз.

Аля прислушалась к собственному телу. Оно ещё слегка болело, но боль почти не ощущалась, словно укрытая толстым одеялом обезболивающих.

— Нормально, — наконец ответила она. — Можно… отключить от аппарата?

Снова удивлённые переглядывания.

— Мы проведём ещё несколько тестов, и если всё будет в порядке… — начал доктор Михайлов, но его прервала молодая женщина-врач.

— Алексей Степанович, вы видели её показатели? Это невозможно!