Прядильщица Снов - Тория Кардело

А потом начала меняться Агата. Её элегантное платье потемнело, истрепалось по краям, превращаясь в подобие погребального савана. Кожа стала полупрозрачной, сквозь неё проступили вены, по которым текла светящаяся белая жидкость. Волосы поднялись, словно от статического электричества, и в них заискрились крошечные молнии.

Но самое страшное — глаза. Они растеклись, увеличились, заняв почти половину лица. В их глубине Аля видела не зрачки, а бесконечные туннели, ведущие в никуда. В небытие.

— Ткань Снов, — прошептала Агата-не-Агата голосом, похожим на шелест бумаги. — Она сопротивляется… изменению…

Существа приближались, их движения становились всё более хаотичными, а узоры, которые они плели, — всё более сложными и пугающими. В воздухе распространялся сладковатый, тошнотворный запах, словно гниль поедала хрупкие лепестки роз.

Инстинктивный, неконтролируемый страх накатил на Алю. Всё её существо кричало: беги, прячься, спасайся! Но глубоко внутри, за завесой ужаса, что-то удерживало её от паники. Что-то твёрдое и надёжное, как камень в бушующем море.

Принятие.

Она почувствовала его — не как абстрактную идею, а как физическое ощущение, как тепло, разливающееся по телу от сердца к кончикам пальцев. И вместе с этим теплом пришла непривычная, иррациональная сила.

Она встала. Колени дрожали, сердце едва не выскакивало из груди. Но она стояла. Крепко. Уверенно.

— Я не останусь здесь, — произнесла Аля. Её голос дрожал, но был слышен даже сквозь треск пламени и жуткий скрежет, издаваемый существами. — Я возвращаюсь домой.

Одно из существ метнулось к ней. Его конечности — не руки, не щупальца, что-то среднее — вытянулись, готовые схватить. Но не дотянулись. Словно невидимый барьер отделял её от них. Жертва Романа. Она не была напрасной. Она создала эту защиту, эту возможность.

«Главный символ надежды — принятие!»

Мысль вспыхнула в сознании Али с такой силой, что на мгновение затмила всё — страх, боль, сомнения. В этой мысли таилась абсолютная, кристальная ясность. В ней была правда.

Агата-не-Агата сделала шаг к ней. Её движения стали дёрганными, неестественными, словно кто-то дёргал за нитки марионетку.

— Ты… не можешь… уйти… — её голос превратился в потустороннее эхо, словно говорили сразу несколько демонов из ада. — Ты… часть… Ткани…

— Нет, — Аля покачала головой. — Я всегда была лишь собой. Алей Костровой. И всегда буду.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Комната вокруг горела, плавилась, трансформировалась. Существа кружили вокруг, их конечности сплетались в безумном танце, создавая всё новые и новые узоры на Ткани Снов.

Пол под ногами Али исчез, превратился в колышущееся море из нитей. Она тонула в них, они обвивались вокруг её ног, поднимались выше, к поясу, к груди, угрожали полностью поглотить.

Хаос захлёстывал её со всех сторон. Жар пламени, холод несуществующего ветра, странные звуки — шёпот, крики, музыка — всё смешалось в невыносимую какофонию.

Но внутри, в самом центре её существа, горел маленький, но несгибаемый огонёк. Спокойный, ясный, неугасимый. Как маяк, указывающий путь домой среди бури.

Принятие.

Она приняла себя настоящую. Со всеми недостатками, страхами, ошибками. Это была она.

Живая.

И с этой мыслью она сделала ещё один шаг вперёд. Сквозь огонь, сквозь безумие разрушающегося мира снов.

И хаос вокруг дрожал, но не мог стереть это знание — как бы ни трещали швы мира, как бы ни вопили тени. В этот момент Аля стала сильнее любой прядильщицы, любого кошмара. А вокруг разгорался бледно-синий огонь — тот, в котором Роман нашёл своё искупление, и который вечен, пока кто-то способен принять себя настоящим.

Глава 23. Акварельные разводы прошлого

Солнце растекалось золотистым маслом по лугу, обнимая каждую травинку, каждый цветок ласковым теплом. Ветер шептал что-то нежное, безмятежное, путался в волосах Али, целуя её щёки. Она бежала, сжимая маленький букетик полевых цветов — фиолетовых, жёлтых, белых, — невыносимо яркий в детских ладошках. Бежала, не чувствуя усталости, лишь восторг от собственной свободы и лёгкости.

Травы щекотали её голые икры, оставляя на коже влажные следы от утренней росы. Запах свежести, земли и мёда наполнял лёгкие, заставлял дышать полной грудью — глубоко, жадно, счастливо. Земля под босыми ногами пружинила, даруя ощущение полёта.

Там, впереди, у кромки леса, темнеющей мягкой тенью на фоне ослепительно голубого неба, стояла она. Бабушка. Живая, настоящая, с лучистыми морщинками у глаз и самой доброй улыбкой на свете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, серебрились в солнечных лучах.

Она раскинула руки, её цветастое платье развевалось на ветру, и Аля летела ей навстречу, захлебываясь от счастья.

— Алечка! — голос бабушки, тёплый, как парное молоко, разносился над полем, сливаясь с пением жаворонков. — Иди ко мне, моя хорошая!

Аля бежала всё быстрее, чувствуя, как сердце переполняется детской радостью встречи, как к горлу подкатывает комок нежности. Букетик в её руках подпрыгивал в такт бегу, разбрасывая вокруг сладковатый аромат луговых трав.

Наконец, она влетела в бабушкины объятия — тёплые, надёжные, пахнущие свежей выпечкой и едва уловимыми духами «Красная Москва». Руки обвились вокруг бабушкиной шеи, а лицо зарылось в мягкие складки платья.

— Бабушка! — голос Али звенел от восторга. — Смотри, какие я тебе цветы собрала!

Бабушка отстранилась, взяла букетик, и её глаза, выцветшие от времени, но всё ещё яркие от любви, засияли.

— Какая красота! — она поднесла цветы к лицу, глубоко вдохнула их аромат. — Как и ты, Алечка.

Её морщинистые пальцы легко коснулись щеки внучки, отвели прядь волос за ухо.

— Ты у меня самая лучшая, самая любимая, самая красивая девочка.

Она говорила эти слова просто, без пафоса и наигранности, с той абсолютной искренностью, на которую способны только старики и дети. И Аля верила. В тот момент она верила бабушке безоговорочно, без тени сомнения.

Они сели прямо на траву. Бабушка плела венок из цветов, а Аля, положив голову ей на колени, смотрела в небо, бесконечное, лазурное, с медленно плывущими облаками причудливых форм. Бабушкины пальцы изредка касались её волос, перебирали пряди.

— Бабушка, а ты всегда будешь со мной? — спросила Аля, щурясь от солнца.

Бабушка помолчала, не прекращая плести венок.

— Всегда, — наконец ответила она, и от её голоса у Али защемило сердце. — Даже когда меня не будет рядом физически, я буду здесь, — она коснулась груди внучки там, где билось сердце. — В твоих воспоминаниях. В твоей любви. В том, кем ты станешь.

Аля не понимала тогда всей глубины этих слов. Просто наслаждалась моментом, вкусом счастья, таким простым и чистым.

Но вдруг… словно кто-то невидимый провел по картине мокрой кистью, размывая краски. Солнце померкло, голубизна неба подернулась серой дымкой. Поле, цветы, бабушкина улыбка — все стало