Садовник Любви - Рэй Олдридж

Вместо этого художница поощрила её к поиску собственной формы. Вскоре Эрриэнжел остановилась на древнем искусстве Старой Земли — ювелирных изделиях из тонких проволочек и стекловидных материалов. К её удовлетворению, дело заспорилось. Никто из её старых друзей не мог создать ничего похожего без помощи концептуализаторов и синтезаторов, и было так приятно выделиться среди них… почувствовать себя особенной…

Но, в конце концов, она наделала достаточно колец для всех своих пальцев, а друзья перестали принимать её подарки с искренним энтузиазмом. Начала нарастать скука и жажда деятельности. В ней проснулось любопытство к своему портрету, который находился в запретной для Эрриэнжел галерее.

Никакие замки не преграждали ей путь, и, в один прекрасный день, чувствуя себя полностью защищенной из-за чувств к ней Ондайн, она решилась взглянуть на него.

Дверь открылась от одного прикосновения, и она вошла внутрь. Галерея оказалась переполнена холополями, которые теснились на каждой поверхности. Несколько даже разместились на потолке, внушая опасение, их объекты вот-вот выпадут из-за рам.

Почти сразу же она поняла, что совершила ошибку.

Все мужчины и женщины, увековеченные в этих полях, были заурядными: непримечательные лица, банальные выражения, не стильная одежда. Событиям, в окнах на заднем плане, не хватало красок и жизненной силы. Серость. Ничтожества.

Она шагнула ближе, всматриваясь в ближайший портрет. На нём был изображён мужчина, с узким, желтоватым лицом и большими, соловыми глазами. Он доброжелательно улыбался, хотя и несколько бессмысленно. Позади него дюжина многогранных окошек показывали сцены из семейного быта, и в каждой участвовали мужчина и одна и та же женщина. Вот они в маленькой комнате вместе смотрят дрёмвизор. Вот плавают в бассейне с нулевой гравитацией. Постельная сцена. Женщина выглядела смутно знакомой.

С неприятным удивлением Эрриэнжел опознала в ней художницу, в её более раннем и менее привлекательном теле.

Она перешла к следующему холоизображению, и к следующему, а потом поняла, что её окружают бывшие любовники Ондайн.

Свой портрет она нашла в углу, там, где другие работы оказались подвинуты, чтобы дать ему свободное место.

За исключением обрамления из белой стены помещения, он не особо отличался от других. Просто изображение молодой женщины, прелестной, но во всём остальном обычной. Эрриэнжел затошнило. Во всех этих портретах, включая и её собственный, не было и следа того присутствия и энергии, которыми отличались работы в других галереях Ондайн.

Она подошла ближе, чтобы рассмотреть окна позади своего изображения.

Сразу бросился в глаза Гэрсо-Яо, висящий на шнуре. Она быстро перевела взгляд.

Наискосок от него был уже почти забытый парнишка. Их встреча произошла на шикарном сафари, посреди заросших джунглями руин, которые заполняли древнюю каверну в стальной оболочке Дилвермуна. На миниатюре они делили палатку, в упоении сплетаясь друг с другом.

Позднее парня убил мутировавший зверь.

Вот интересное панно… Кажется, оно показывало Ондайн и Эрриэнжел, которые вместе купались в огромной мраморной ванне — событие, которое ещё не произошло. На мгновение в ней разгорелось предвкушение. Но затем она решила, что Ондайн добавила эту сцену только для вклада в композицию, ради художественного эффекта близости двух красивых тел.

— Что думаешь? — послышался низкий, хриплый голос хозяйки дома.

В испуге Эрриэнжел повернулась. Ондайн прислонилась к стене, скрестив руки, с лицом, закрытым непроницаемым выражением. Душевные страдания Эрриэнжел сменились кратким импульсом вины, а затем сильнейшей вспышкой гнева.

— Я не так впечатлена, как ожидала.

— Извини.

— Это галерея твоих домашних любимцев? — Эрриэнжел резким жестом указала на теснившиеся вокруг портреты.

— Когда-то все они были моими возлюбленными. — Ондайн обвела взглядом галерею, и внезапно нежная улыбка тронула её губы. — Не сердись. Большинство считает невозможным любить действительность, но это не относится ко мне. Я говорила тебя не смотреть.

— Понятно, — холодно произнесла Эрриэнжел. — Ну, что же. Теперь, полагаю, я должна покинуть твой дом, потому что нарушила твоё правило.

Ондайн печально покачала головой.

— Только если ты сама пожелаешь этого. Я слишком люблю тебя, чтобы отсылать сейчас.

Каким-то образом этот ответ оказался неудовлетворительным.

— Нет, — сказала Эрриэнжел. — Правило есть правило.

Мэмфис вернул зонд к моменту, когда Эрриэнжел решила пойти в запретную галерею.

Тэфилис покачал головой.

— Это бесполезно — ты добьешься только временного эффекта. У неё таймер на сердце. Она изначально не дотягивала до твоих стандартов… хотя я не уверен, что кто-то вообще может им соответствовать.

— Оставь меня в покое, — огрызнулся Мэмфис, обливаясь потом над контрольной панелью.

— Знаешь, брат, ты постыдно непоследователен. С одной стороны, ты выбрал — очевидно, из чистого снобизма и творческой гордыни — запись в высшей степени нешаблонных любовных отношений, а с другой, ты цепляешься за очень жёсткое личностное определение любви. Какой изощренный внутренний механизм позволяет тебе не замечать факты, лежащие на поверхности? — Тэфилис изобразил вежливое любопытство на худощавом лице.

— Любовь такое же упёртое, косное чувство, что и ненависть. Чтобы ты там не думал.

— Конечно… ты рождён, чтобы воссоздать бессмертную любовь, да? Ну, у тебя ничего не получится. Никогда! Люди живут слишком долго — столь хрупкое чувство не в состоянии пережить столетия. — Хотя Тэфилис произнес это с глубочайшей убежденностью, Мэмфис не обманывался.

— Заткнись, просто заткнись, — с трудом выговорил он, настолько его переполняла ненависть.

Но Тэфилис был прав.

Когда Мэмфис появился у неё, чтобы сообщить об их неудаче, то выглядел, как после катастрофы: трагичная маска, на сером от усталости лице, медленные, осторожные движения, словно его грудь наполняло битое стекло.

— Я сделал всё, что мог.

— Уверена в этом.

— Хочешь посмотреть? — В Мэмфисе чувствовалась такая боль, что она не могла отказать ему — хотя испытывала скорее опасения перед просмотром, чем любопытство.

Когда запись дошла до места, где Ондайн запретила ей смотреть на портрет, Эрриэнжел ощутила сильнейшее запоздалое сожаление.

— Наверно, она боялась, что я обижусь.

— Возможно, — покачал он головой.

— Что же тогда?

— Думаю, она хотела защитить тебя. Чтобы ты никогда не смогла узнать её так же, как она тебя. Она была слишком стара, а ты очень юна.