Ледяная дева - Барбара Картленд

Спускаясь по лестнице, она услышала, как княгиня и Таня уехали.

Зоя догадывалась, почему княгиня не захотела взять ее с собой в гости, но не хотела говорить об этом Тане.

Княгиня не хотела появляться в великосветских гостиных с дочерью простого музыканта, к тому же француза. Но главная причина крылась в другом: уже после того, как они уехали из Москвы, княгиня поняла, что Таня, при всей ее красоте, рядом со своей подругой всегда будет оставаться в тени.

Родители, безумно любящие своих детей, слепы. Зоя была уверена, что, сделав свое великодушное предложение отправиться с ними в Санкт-Петербург, княгиня даже не предполагала, что Зоя может повредить успеху Тани в высшем свете.

На самом деле Зое не хотелось покидать Москву и оставлять отца, но Пьер Валлон настаивал на ее отъезде.

— Князь Борис с каждым днем становится все более назойливым, — прямо сказал он. — Когда меня нет с тобой рядом, я беспокоюсь и думаю только о том, какой еще способ он найдет, чтобы приблизиться к тебе. Эти заботы не только лишают меня покоя, но и мешают работе.

— А вдруг… он поедет… за мной… в Санкт-Петербург, — неуверенно произнесла Зоя.

— Конечно, князь может так поступить, — согласился Пьер Валлон. — Но княгиня Всевольская справится с ним лучше, чем я.

Нетрудно было догадаться, что он имеет в виду.

Даже такому известному человеку, как ее отец, было бы сложно противостоять великому князю Борису.

Но княгиня Всевольская разговаривала с ним на равных. Зоя знала, что княгиня не позволит ему никаких вольностей, если рядом с Зоей будет Таня.

По настоянию отца и потому, что она втайне опасалась князя, Зоя в конце концов согласилась отправиться в Санкт-Петербург вместе с княгиней в сопровождении большого количества слуг.

Из Москвы они отправились в восемнадцати экипажах. Путешествие было утомительным, но Зоя с интересом рассматривала страну, по которой они ехали, хотя нищета крестьян доводила ее почти до слез.

Путешествие заняло довольно много времени еще и потому, что по дороге они неоднократно останавливались у друзей княгини.

Вот тогда княгиня и поняла, насколько привлекательна Зоя, и пожалела, что так необдуманно пригласила девушку пожить в их доме в Санкт-Петербурге.

Князь Борис окрестил Зою Ледяной Девой, и это прозвище уже было широко известно. Всюду, где они останавливались во время путешествия, мужчины с интересом смотрели на нее во время приемов и гадали, не улыбнется ли им счастье растопить этот лед.

Княгиню очень злило такое внимание к Зое.

Ей хотелось, чтобы все смотрели только на ее дочь. Хоть княгиня и построила уже планы относительно блестящего замужества Тани, все же она считала, что девушке не помешает приобрести опыт в общении с мужчинами, научиться управлять ими, льстить им, отвергать их ухаживания.

Но уже в следующем доме, где они остановились во время путешествия, стало очевидно, что центром внимания является Зоя, а не Таня, и княгиня приняла решение: Зоя не должна появляться на публике и принимать приглашения на приемы.

Княгиня не хотела быть злой. Софья Всевольская на самом деле считалась очень добросердечной женщиной, и у нее почти не было врагов.

Но она была готова упорно сражаться за благополучие своего ребенка. Княгиня твердо решила, что брак Тани будет самым блестящим, таким, какого до нее не удавалось заключить ни одной девушке.

По мнению княгини, такой брак можно было заключить только за пределами России.

Она слишком хорошо знала нравы великосветского русского общества и не видела примеров удачного брака ни среди родственников ее мужа, ни среди его знакомых.

Даже царь, высокие идеалы которого заставили многих подумать, что с его приходом к власти наступит новая эра, в самом начале своего правления, уже будучи женатым, влюбился.

Мадам Нарышкина, энергичная польская пани, родила царю двоих детей и терзала его своими изменами.

Будучи джентльменом в гораздо большей степени, нежели его предшественники, царь прилагал все возможные усилия, чтобы внешне все выглядело прилично, и всюду в Европе царь и царица считались очаровательной парой. Но это не означало, что царь или царица были счастливы в браке, а княгиня желала для Тани не только положения в обществе, но и счастья в семейной жизни.

Всевольская считала, что самыми великолепными мужьями являются англичане. Разумеется, они тоже иногда нарушают супружескую верность, но очень осторожны и скрытны в своих сердечных делах. И в целом выглядят очень счастливыми со своими женами и детьми.

Поэтому приезд герцога Уэлминстера в Санкт-Петербург княгиня приняла за знак судьбы.

У нее не было с герцогом любовной связи, но она считала его очень привлекательным и, встречаясь в Вене или Лондоне, флиртовала с ним.

» Я всегда восхищалась такими мужчинами «, — говорила княгиня.

Она знала, что герцог считает ее очень привлекательной, и с трудом удерживалась от искушения взять его в любовники.

Но гораздо большим достижением было бы заполучить его в зятья. Хоть герцог и заявлял, что намерен остаться холостяком, однако и более упрямые меняли в конце концов свое мнение.

Имея в запасе брата герцога, княгиня не оставляла надежду относительно его самого.

Сейчас, когда они ехали с Таней в карете, она опять завела разговор о его положении в английском обществе, о великолепно и с большим вкусом обставленных домах и о привлекательных качествах самого герцога.

Так случилось, что Зоя, спускаясь по лестнице, тоже думала о герцоге.

Тогда, танцуя на сцене, она заметила его в ложе. Потом она подумала: как странно, что она его заметила.

Обычно она полностью погружалась в музыку отца и уносилась в мир, созданный им для нее, совершенно забывая обо всем на свете.

И все-таки в тот раз она каким-то образом знала, что в ложе находится мужчина.

Войдя в Белый салон, Зоя восприняла его присутствие там как часть музыки, сочиненной отцом.

Подобного она никогда не чувствовала по отношению к заурядным людям, на этот раз это было совсем другое, странное чувство. Ей показалось, что она встретила близкую ей душу.

Это было похоже на мелодию, которую она слушала не только сердцем, но и умом, мелодию, которая пробуждала в ней желание творить.

Такое чувство возникало у Зои, когда она танцевала. В ее танце не было ничего определенного заранее, ничего заученного, танец рождался в ее душе.

Отец прекрасно понимал ее чувства.

— Когда я сочиняю музыку, моя дорогая, — говорил он, — иногда у меня возникает ощущение, будто я просто открыл какую-то дверцу внутри себя и впустил туда музыку. А теперь нужно только слушать ее и не приходится прикладывать никаких усилий.