Сердце ангела. Рассказы - Уильям Хортсберг

— А что здесь смешного?

— Ничего-. Что касается Джонни, то смешного в нем было мало.

— Так почему же вы рассмеялись?

— Я всегда смеюсь, как подумаю о том, сколько денег потерял, когда он надул меня, — объяснил Симпсон. — Это все же приятней, чем плакать. А в чем, собственно, дело?

— Я готовлю очерк для «Лук», касающийся забытых певцов сороковых. Джонни Фейворит стоит первым в списке.

— Не в моем списке, братишка.

— Вот и чудесно, — согласился я. — Если бы я говорил только с его поклонниками, у меня не получилось бы интересной истории.

— Единственными поклонниками Джонни были чужаки.

— Что вы можете рассказать мне о его романе с вест-индианкой по имени Эванджелина Праудфут?

— Ни черта. В первый раз об этом слышу.

— Вы знали, что он интересовался ву-ду?

— Втыканием булавок в кукол? Что ж, это на него похоже. Джонни был с причудами. Всегда влезал во что-то странное.

— Например?

— Погодите-ка; однажды я увидел, как он ловил голубей на крыше нашей гостиницы. Мы были где-то на гастролях, не помню точно где, и он сидел там с большой сётью, словно какой-то чокнутый собаколов. Я решил, что ему, может быть, не понравилась гостиничная жратва, но после шоу заглянул к нему в номер. Он сидел там, а на столе лежал дурацкий распотрошенный голубь, и Джонни тыкал карандашом ему в кишки.

— Зачем это было нужно?

— Вот и я спросил его о том же. Я спросил: «Что ты делаешь?» Он сказал мне какое-то забавное слово, не помню какое, и тогда я попросил растолковать его по-английски, он объяснил мне, что так предсказывают будущее. Дескать, этим занимались жрецы в древнем Риме.

— Похоже, он полностью был очарован черной магией.

— Ты угадал, братишка, — рассмеялся Спайдер Симпсон. — Не будь это потрохами голубя, так было бы черт знает чем другим: чайными листьями, например. Он носил тяжелое золотое кольцо с древнееврейскими письменами. Хотя насколько я знаю, он не был евреем.

— А кем он был?

— Будь я проклят, если знаю. Может, чертовым розенкрейцером[14]. Он носил в своем чемодане череп.

— Человеческий череп?

— Когда-то он был человеческим. Джонни сказал, что череп взят из могилы человека, который убил десятерых. Божился, что он придает ему силы.

— Похоже, он вас разыгрывал.

— Может быть. Бывало, перед представлением он сидел, уставившись на него часами. Если это шутка, то она чертовски хороша.

— А вы знали Маргарет Круземарк? — продолжал я.

— Маргарет как-ее?

— Невесту Джонни Фейворита?

— Ах, да, дебютантка из высшего общества. Я встречал ее пару раз. А в чем дело?

— Как она выглядела?

— Очень хорошенькая. Не болтливая. Знаете, есть девушки, которые в основном говорят глазами.

— Я где-то слышал, что она предсказывала судьбу.

— Может быть. Но мне она не предсказывала.

— Почему они расстались?

— Понятия не имею.

— Вы не могли бы дать мне имена некоторых старых друзей Джонни? Людей, которые могли бы помочь мне с моим очерком?

— Братишка, кроме костяной головы в чемодане, у Джонни не было ни единого друга на свете.

— А как насчет Эдварда Келли?

— Никогда о нем не слышал, — заметил Симпсон. — Я знавал пианиста по имени Келли, но это было задолго до того, как я повстречал Джонни.

— Что ж, спасибо за информацию, — поблагодарил я.

— Вы очень помогли.

— Не за что.

Мы повесили трубки.

Глава девятнадцатая

Я лавировал между выбоинами по автостраде «Вест-сайд» до самой 125-й улицы, а затем проехал по Гарлем-Реалто мимо гостиницы «Тереза» и Апполо-театра на Ленокс-авеню. Неоновая вывеска в витрине аптеки Праудфут не горела. Зеленый раздвижной козырек спускался до самого полу, а к стеклу скотчем была прикреплена картонная табличка «СЕГОДНЯ ЗАКРЫТО».

В закусочной я нашел настенный телефон и справочник. Эпифани Праудфут в нем не числилась, только ее аптека. Я позвонил туда, но никто не ответил. Полистав справочник, я обнаружил номер Эдисона Суита. Набрав первые четыре цифры, я повесил трубку, решив, что неожиданное посещение будет более полезным. Через десять минут моя машина стояла на 152-й улице, напротив его дома.

У входа молодая домохозяйка с двумя вопящими у ее ног малышами, придерживая хозяйственную сумку, пыталась отыскать в сумочке ключи. Я предложил помочь и подержал сумку, пока она открывала дверь. Она жила на первом этаже и слабо улыбаясь, поблагодарила меня, когда я вернул ей сумку с покупками. Малыши прижимались к ее пальто, шмыгая сопливыми носами, и не сводили с меня широко раскрытых карих глаз.

Я поднялся по лестнице на третий этаж, и тут же обнаружил, что дверь в квартиру Тутса не совсем закрыта. Я толкнул ее ногой, открывая настежь. Ярко-красное пятно растеклось по противоположной стене, словно на холсте абстракциониста. Это могло быть краской, но чисто теоретически.

Закрыв за собой дверь, я надавил на нее спиной, пока замок не щелкнул. В комнате царил кавардак. Мебель в беспорядке была свалена на сдвинутый волнами ковер. Кто-то здесь здорово подрался. Полка с цветочными горшками, перевернутая, валялась в углу. Стержень, поддерживающий шторы, был изогнут клином, и шторы провисли, напоминая чулки шлюхи после недельного запоя. Посреди всего этого развала стоял включенный телевизор, на экране которого медсестра из «мыльной оперы» обсуждала случай супружеской неверности с внимательно слушающим ее практикантом.

Перешагивая через перевернутую мебель, я старался ни к чему не прикасаться. На кухне следов борьбы не было. На столе с пластиковой крышкой стояла чашка холодного черного кофе.

В конце короткого темного коридора была еще одна дверь. Прежде чем повернуть ручку, я вынул из «дипломата» пару хирургических перчаток и натянул их на руки. Один только взгляд в спальню — и мне немедленно захотелось напиться.

Туте Суит лежал на спине в узкой кровати, руки и ноги его были связаны отрезками бельевой веревки. Его брюхо прикрывал скомканный, пропитанный кровью фланелевый халат. Простыни задубели от крови.

Лицо и тело Тутса были покрыты синяками. Белки его открытых, выпученных глаз желтели, как старинные биллиардные шары из слоновой кости, а в раскрытый рот было засунуто нечто вроде куска жирной колбасы.

Я внимательней пригляделся к тому, что торчало из его распухших губ и сразу же понял, что колбаса здесь не при чем. Туте задохнулся насмерть от собственных гениталий. Снаружи, тремя лестничными пролетами ниже, я услышал счастливый детский смех.

Никакая сила на свете не заставила бы меня поднять скомканный халат на животе Тутса. Даже не заглядывая под него, можно было догадаться, откуда взялось орудие убийства. На стене кровью были нарисованы звезды, спирали, длинные изогнутые линии. Три перевернутые пятиконечные звезды своим положением, вероятно, обозначали падение.

Пора уходить отсюда. Сказав Эдисону Суиту «до свидания», я закрыл дверь спальни, провожаемый невидящим взглядом его выпученных глаз. Хотелось осмотреть еще и гостиную, но там было слишком грязно, и я побоялся оставить следы. Моя визитная карточка исчезла с телевизора. Ее не оказалось и среди прочих вещей, а свежий бумажный мешок в кухне означал, что мусор уже вынесен.

Входную дверь я оставил слегка приоткрытой и, стащив с рук резиновые перчатки, запер их в свой «дипломат». На лестнице никого не было. Как я сюда входил, вроде никто не видел. Правда, меня могла вспомнить домохозяйка с первого этажа, но с этим ничего не поделаешь.

Я спустился по лестнице и покинул дом мимо детишек, играющих в «классы» во дворе. Они на меня даже не взглянули.

Глава двадцатая

Три порции спиртного в баре по соседству успокоили мои нервы. Сидя спиной к телевизору, я обдумывал положение. Теперь у меня на руках двое покойников. Оба знали Джонни Фейворита и… кстати, пятиконечные звезды… Интересно, где сейчас передний зуб Тутса? Пропал, как и перстень доктора? Хотя, конечно, звезды могли быть и совпадением, к тому же наркоман-доктор и блюзовый пианист могли знать Джонни Фейворита и не знать друг друга. Но я буквально нутром чуял: все это связано между собой. Смахнув в ладонь сдачу с влажной стойки бара, я продолжил свою работу на Луи Сифра.

Поездка на Кони-Айленд оказалась приятным развлечением. До «часа пик» оставалось девяносто минут и движение по Федеральной автотрассе и через Бэттери-туннель было свободным. Я опустил окно на Шор-парк-вэе: дунул холодный морской ветерок. На Кропси-авеню запах крови уже выветрился из моих ноздрей.

Проехав по Западной 17-й улице до Серф-авеню, я поставил машину у заколоченного досками аттракциона электромобилей.

Несколько неприкаянных душ бродили вокруг в поисках приключений. Ветер гнал по пустынным улицам старые газеты. Пара чаек выискивала на земле объедки. Киоски, торгующие сахарной ватой, «галереи ужасов» и аттракционы «на выигрыш» были плотно заколочены. В Кони-Айленде начался «мертвый сезон».