Оборотная сторона Луны - Эльрида Морозова

Мгновенного разоблачения не последовало. Наверняка оно последует после. Я и так продержалась в этом корпусе дольше всех. Все равно я не смогу жить после всего, что увидела. Надо просто привыкнуть к мысли, что рано или поздно меня разоблачат и убьют. Ведь по-другому просто не получится.

Кто-то из великих когда-то сказал: «Умереть не страшно, умирать страшней». Само по себе небытие не нагоняет ужаса. Ведь до рождения меня тоже не существовало. Я не знаю, что было до меня и как. Сколько витков вокруг Солнца сделала планета, сколько тысячелетий пролетело, сколько взрывов, войн, катастроф окропляли Землю. А потом родилась я и стала свидетельницей всемирной истории. Словно увидела мир под микроскопом. Все детали, невидимые частицы, скрытые от общего хода времени. А после моей смерти все снова понесется с космической скоростью. Будут накручиваться тысячелетия, пройдут новые войны и катастрофы. Но я больше этого не увижу.

Все это похоже на аттракцион в диснейленде: огромная тарелка, вращающаяся в вертикальной плоскости. Она вращается с одинаковой скоростью. Но почему-то когда ты внизу, кажется, что ты пролетаешь там быстро. А когда вверху – еле через него переваливаешься.

Так и идет наша жизнь.

Глава 20

Я заметила, что каторжники, которых я видела поблизости, куда-то перемещались. Никто не стоял посреди коридора, как я. Так что надо сделать вид, что и у меня есть какая-то цель. Лучше всего примазаться к какой-нибудь группе каторжников и пойти за ними. Это был бы оптимальный вариант.

Мимо меня прошли Волк и несколько его товарищей. Я подождала, когда они отойдут на приличное расстояние, и двинулась за ними.

– Неужели тут все кончилось? – спросил по пути Волк.

– Да нет. Есть еще кое-что.

Двери в оранжерею были открыты. Это было очень неправильно. Раньше туда заходили только по пропускам. Просто так туда никого не пускали. Каждый выходной я старалась пойти в оранжерею и отдохнуть там на природе.

Сейчас я зашла туда в рабочий день.

Мне было жаль оранжерею так же, как было бы жаль живого человека. Деревья обстреливали, сбивая с них листья. Яблоки сыпались вниз и сравнивались с землей. Огромные стены с грибами в один миг были разрушены. Через них надо было пробираться, чтобы пройти дальше. Кто-то придумал стрелять по помидорам. Кто-то говорил, что сейчас сделает из них кетчуп.

Я перелезла через грибные барикады обратно к выходу. Мне больно было смотреть на то, как тут все разрушают.

Коридор был относительно пуст. Далеко от меня, почти у самой лестницы, сидел какой-то человек, опираясь спиной о стену. Больше никого не было.

Я заглянула в обсерваторию. Гордость Америки – лучшая обсерватория из когда-либо существующих – вся была разгромлена. Телескоп был покорежен. Какие-то сломанные детали от него валялись на полу.

Я не могла на это больше смотреть. Вышла из бывшей обсерватории и остановилась на пороге.

В коридоре у лестницы сидел какой-то человек, прислонившись спиной к стене. Я подумала, что он убит, как и все мирные жители. Но он был в сознании.

– Пить, – попросил он.

Только тут я узнала его. Это был Киф Каннингем, астроном. Все его лицо было в крови, одежда на нем порвана. В нем с трудом узнавался знакомый мне человек.

– Пить… – снова попросил он.

Я остановилась, не зная, что делать. Мне хотелось подбежать к нему и чем-то помочь. Это был единственный человек из всего корпуса, который уцелел здесь. Надолго ли?

Я понимала, что мне нельзя подходить к нему. Я надела на себя костюм каторжника. И вместе с ним надела эту роль. Выходить из нее было смерти подобно. Я должна была играть ее до конца. Если я хочу остаться в живых еще на какое-то время, я должна сделать то, что сделал бы рядовой каторжник, а не переодевшаяся в него девушка. Лучше всего было бы взять и уйти отсюда. Но это значило бы, что я бросаю своего товарища на произвол судьбы.

Дилемма казалась мне не разрешимой. И я продолжала стоять в коридоре, совершенно не зная, что делать.

И вдруг Киф посморел на меня.

– Эл? – узнал он.

Разоблачение, которого я так боялась. Я ожидала его от любого каторжника, которых считала своими врагами. А оно последовало от человека, который был больше другом, чем врагом.

«Не долго я смогла продержаться в этой роли, – подумала я. – Меня выдали». Мне можно было бы попытаться убежать отсюда, но я словно приросла к полу. Могла только стоять и смотреть Кифу в глаза. И мне казалось, он может презирать меня за то, что я надела этот костюм. Словно я предала всех мирных жителей и переметнулась на сторону врага.

– Кто-то тут еще живой? – услышала я голос Волка.

И в тот же момент за моей спиной кто-то выстрелил. Я только вздрогнула, но даже не попыталась убраться с этого места. Пуля пролетела мимо меня, прямо в голову Кифа. Некоторое время он еще сидел, опираясь спиной о стену, потом повалился на пол. На стене осталась красная полоса.

Волк и его товарищи прошли мимо меня. И только тут я поняла, что все это время ждала выстрела в спину. Сейчас напряжение отпускало.

Можно было бы почувствовать стыд за то, что не помогла товарищу, не ответила ему, не попыталась предотвратить его убийство. Но что я могла сделать? Разве что умереть рядом с ним, отдав свое тело на поругание убийцам и насильникам.

Я сберегла себя еще на какое-то время. Молча я смотрела на теплый еще труп Кифа Каннингема. Когда-то я не знала, куда деваться от этого человека. Потом он начал мне нравиться. Я видела в нем ученого и просто хорошего парня. А сейчас его не стало. И это было очень несправедливо. Если я выжила в этом корпусе, значит, я смирилась с этой несправедливостью. Значит, я стала такой же, как и все каторжники.

Моего знакомого убили на моих глазах. А я даже не попыталась его ни защитить, ни элементарно – поплакать над его трупом. Единственное, что я могла, это тихо прошептать:

– Прости, Киф.

На лбу у меня выступила испарина. Я отерла ее рукой и вдруг замерла на месте. Только сейчас я увидела, что мои ногти накрашены. Да сколько можно терпеть этот страх? Кончается что-то одно, так сразу же начинается другое. Никогда не возможно вздохнуть спокойно и хотя бы немного перевести дух. Каждый риск разоблачения убивает тебя потихоньку. Каторжники убили бы сразу, а это все действует постепенно.

Ну почему я не подумала сразу, что надо стереть лак? До какой степени нужно быть дурой, чтобы забыть о таком важном деле? Может, было недостаточно времени. Или наблюдательности. Но с этим надо срочно что-то сделать. Ногти красят только женщины, а их не должно быть в среде каторжников.

Я срочно спрятала руки, зажав их в кулаки, и пошла вниз по лестнице. Теперь у меня появилась цель. Не та, что я разыгрывала, чтобы быть похожей на рядового каторжника. Цель была настоящей. Только бы никто меня не трогал и никто не смотрел. Если спуститься на этаж ниже, можно войти в любую комнату. И поискать там жидкости для снятия лака.

Но нет, они будут не в любой комнате, а лишь в той, где жили женщины. Ближайшая отсюда – комната Тесс.

Я пробиралась к ней по стеночке. Когда мимо проходили какие-нибудь каторжники, я сжималась в комок и глубже засовывала голову в плечи. Еще я боялась, что меня может выдать грудь. Я старалась прятать ее по мере возможности. И лучшим средством для этого тоже была сутулость. Я была рада, что костюмы каторжников такие громоздкие и словно надутые. Очертания фигуры просматривались в них очень плохо.

Вот и комната Тесс. Я отворила дверь и вошла внутрь. Видно было, что здесь похозяйничала вооруженная банда. Везде разгром, мебель сломана, по стене прошлась пулеметная очередь. Я боялась, что могу увидеть здесь Тесс: мертвую и изнасилованную. Но ее тут не было, и я была благодарна за это.

Однако я едва заметно прошептала:

– Прости, Тесс, – когда открыла ее тумбочку и вытащила флакон с жидкостью для снятия лака.

На всякий случай надо было уйти в ванную. Если внезапно откроется дверь в комнату, меня увидят сразу. А если я буду в ванной, у меня еще будет время замести за собой следы.

Защелка была сломана, дверь пришлось просто прикрыть. Несмотря на разгром, ванная сохранилась довольно неплохо. Только лишь зеркало было разбито да в одном месте отвалился кафель.

Я быстро стерла лак и подстригла ногти под самый корень, как это обычно бывает у мужчин. Потом подумала немного, убрала отвалившийся кафель и попыталась загрести немного грязи себе под ногти. Все должно было естественно. Я и так выделяюсь маленьким ростом, сжатой фигурой, странной сутулостью и выражением ужаса на лице. Если я могу сделать что-то для моего нового облика, я сделаю это.

Дело было закончено. И хоть я могла бросить ватку со стертым лаком в мусорное ведро, я предпочла смыть ее в унитазе. Чтобы следы деятельности, произведенной женщиной, не оставались на глазах у мужчин.