Неизвестная война - Евгений Васильевич Шалашов

ходил, прокламации раздавал. Мы же хотели интеллигенцию с народом объединить, чтобы совместно социализм строить. Вот мне за социализм четыре года ссылки и дали. Поначалу-то тяжело пришлось — пособие ссыльного тринадцать рублей, а за квартиру платили два рубля в месяц с полтиной. Потом родственники деньги прислали, мы себе дом отстроили. Я в земскую школу пошел работать, сами стали жилье сдавать, легче стало. Потом за примерное поведение два года скостили, да мне уже это и не пригодилось. Два года прожили, дай, думаем, еще немножечко поживем, а потом еще. А там и решили — к чему нам чего-то искать, к чему стремиться? Нигде лучше не будет, останемся-ка мы здесь. Тут нас и дом свой, и школа. Я за тридцать лет всех тутошних мужиков выучил и их детишек. Вон, уже внуков скоро учить начну.

— А вы, случайно, Александра Грина не знали? — заинтересовался я, припоминая, что писателя когда-то сослали именно сюда, в Пинегу.

— Грина? — переспросил хозяин. Посмотрев на хозяйку, пожал плечами. — Нет, такого не знали.

Странно. Все авторы биографий уверяли, что Грин жил именно здесь.

— Александр Степанович Грин, известный писатель, — уточнил я.

— Жил тут когда-то Александр Степанович, только не Грин, а Гриневский, —вспомнила Инесса Петровна. Повернувшись к мужу, спросила: — А ты разве не помнишь? Длинный такой, худой, лицо желтое. У него еще жена такая миленькая была — добрая, с круглым личиком. Она перед самой ссылкой за Гриневского замуж вышла, чтобы их вместе отправили. Гриневские квартиру у Туголуковых снимали.

— Он самый, — обрадовался я. — Фамилию чуточку обрезал, чтобы на иностранную походила.

— А Александр Степанович разве писатель? — удивился старый учитель. — Гриневский сюда за участие в партии социал-революционеров попал, за терроризм что ли, а не за писательство. И супруга у него, ты зря говоришь, что миленькая. Очень дамочка высокомерная была, холодная. Даже поздороваться иной раз не соизволит, а уж в гости кого позвать ни-ни.

— Не за терроризм его сослали, — сказала Инесса Петровна. — Гриневского сослали за то, что жил по чужим документам. За терроризм бы его в Сибирь отправили на каторгу, а то и на виселицу. В Пинеге ссылка мягкой считалась, вроде как в Вологду.

— Может и не за терроризм, — не стал я спорить. — Но он точно в эсерах состоял. А то, что эсер и писатель, разве одно другому мешает? Вон, Савинков «Коня бледного» написал, еще что-то.

— Савинков книги пишет? Не знал. Хотя, — призадумался Михаил Михайлович, — до нас эти книги могли и не доходить. У нас, знаете ли, совершенно медвежий угол. Библиотеку ссыльные пытались создать, не получилось. У кого одна книга, у кого две. Мы для себя и для школы книги в Архангельске заказывали, так до него двести верст.

— Александр Степанович, он человек неплохой, но не от мира сего, — вступила хозяйка. — Все по лесам бродил. Ружье возьмет, вроде бы на охоту, а ни разу даже зайца захудалого не принес. А чтобы писатель… Ну, не знаю. Если бы он что-то писал, нам бы сказали. Супругу его жалко было.

— А что так? — удивился я.

— Да так, милая женщина, — вздохнула Инесса Петровна. — Натерпелась бедняжка от него, не приведи господь. Супруга у него… дайте вспомнить, как ее звали? Да, Вера Павловна, родом из богатой семьи. Отец у нее человек богатый, каждый месяц дочери деньги присылал, то пятьдесят рублей, а то и сто. По здешним меркам — неслыханное богатство. Так Александр Степанович и свои деньги на ветер спустит, и жены. И ладно бы просто напился, так еще и наговаривал на себя. У нас как-то тайга горела, народ канавы копал, чтобы пламя остановить. А Гриневский потом сказал — мол, это я лес поджег!

— Точно, — закивал Михаил Михайлович. — Мужики его бить собрались, но мы не позволили, потом урядник приехал, хотел арестовать. А позже выяснилось, что Александр Степанович два дня пил, в лежку лежал, какой ему лес? И зачем же было на себя наговаривать? Мужики и так-то нашего брата-ссыльного не любят.

Да, странный народ эти писатели. Конечно, я знал, что Александр Степанович выпить любил, но вот таких подробностей не слышал. Любопытно.

— А почему крестьяне ссыльных не любили? — поинтересовался я.

— Известно, почему, — заулыбался хозяин. — Ссыльные на всем готовом живут, им от казны деньги платят. Мужики понять не могли — если он, зараза такая, против царя пошел, так почему царь ему деньги платит? В деревне тринадцать рублей в месяц — деньги огромные. А ссыльные работать не желают, а только водку пьют, книжки читают, да девок портят. Меня-то они сразу зауважали — учитель, детей письму и грамоте обучает.

Я бы слушал еще и еще, но внезапно явился Виктор. Чувствовалось, что он всю ночь не спал. Хозяева при явлении комиссара деликатно ушли.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Случилось, — устало сказал Виктор. — Хаджи-Мурат бучу поднял.

Глава 6. Буча Хаджи-Мурата ​

Буча, поднятая Хаджи-Муратом, коли судить по меркам восемнадцатого года, выглядела ерундой. Вот в те времена, если уж затевали бучу, это была настоящая буча! Бойцы собирались на митинг, после чего стреляли комиссаров, смещали командиров рот, а то и дивизий, отказывались идти в бой на пулеметы белых, целыми полками переходили на сторону противника. И дезертирство — вполне обыденное явление, что по одну, что по другую сторону фронта. По весне или по осени,