Вельяминовы.Дорога на восток.Книга вторая - Нелли Шульман

посмотрела на врача.

Тот развел руками, одновременно вытирая их о грязный, холщовый фартук: «Вдовы, сами

понимаете. За детьми некому присмотреть, вот они и сидят в палатах».

Мораг заглянула в одну из комнат - на дощатом полу копошились двое ребятишек. Худая

женщина, что полусидела, кашляя в постели, испуганно сказала: «Простите, доктор Робинс, они

совсем малыши…, А мать без памяти уже, не очнется».

-Мама, - прохныкала девочка. Мальчик, - лет шести, вытирая лицо рукавом заношенной рубашки,

шикнул на нее: «Тише!»

Мирьям улыбнулась: «Вы идите во двор, милые. Я спущусь, и мы с вами поиграем, хорошо?»

Дети тихо вышли. Мораг стало стыдно за свое шелковое платье, за бриллианты на шее, за

украшенную цветами шляпу.

-Надо потом чек выписать, - решила она. «Те деньги, что на базаре мы собрали - это на новую

смотровую комнату, на лекарства. Пусть еще сделают спальню для детей. Им же тут плохо, рядом

с больными».

Мораг подошла в тот угол, где лежала умирающая женщина. Присев на кровать, вытирая

холодный пот с бледного лба, Мирьям спросила: «Это то, что я думаю, доктор Робинс?»

Тот кивнул: «В бедных кварталах такое сплошь и рядом. Пятый случай за месяц. Ее сын нашел, она

отправила детей подаяние просить, а сама…- он не закончил. «Сообщница ее сбежала, конечно.

Все же уголовное преступление. Дети теперь на улице окажутся».

Мораг посмотрела на мертвенно-бледное лицо женщины. Она была темноволосой, красивой, но

сейчас закрытые глаза запали, синие губы не шевелились. Мирьям, взяв тонкое запястье,

послушала пульс: «Недолго осталось. Если бы эти женщины имели доступ к простейшим

средствам, доктор Робинс - такого бы не случилось».

-Продавать их - значит, потворствовать разврату, - врач сжал тонкие губы. «Как вы думаете, чем

занимаются все эти так называемые акушерки? Именно таким!»

-Слава Богу, что они есть,- неожиданно гневно сказал кто-то из больных. «Лучше так, чем

младенцев душить, или бросать в яму выгребную».

Робинс пробормотал себе что-то под нос и вышел.

Мирьям поднялась и кивнула дочери: «Там дети ждут».

Мальчик стоял посреди запыленного больничного двора, держа за руку плачущую сестру.

-Тебя как зовут? - Мирьям присела и погладила его по голове.

-Филип, - он поморгал глазами, сдерживая слезы. «А это Люси, ей три года. А мне шесть. Филип

Хардвик, - добавил мальчик. «Наш папа шкипером плавал, а потом ногу покалечил, и пить стал. Он

умер, как Люси еще года не было. У нас бабушка есть, в Линне, - мальчик подумал, - я помню.

Миссис Хардвик».

-Мы ее найдем, - ласково сказала Мирьям и велела дочери: «Подожди меня».

Вернувшись, она улыбнулась: «Вам освободили каморку, пока там поживете, а потом бабушка за

вами приедет, обещаю».

Голубые глаза мальчика обеспокоенно взглянули на нее: «А что с мамой, миссис? Так много крови

было, когда мы ее нашли, Люси испугалась, кричала…»

-Вы идите, - Мирьям вздохнула, - идите, милые. Завтра я поеду в Линн и найду вашу бабушку.

Хорошо? - она наклонилась и поцеловала каштановые, нечесаные кудри ребенка.

-На Теда похож, - поняла Мораг и проводила их глазами - маленьких, держащихся друг за друга.

Уже поднимаясь на Бикон-хилл, Мораг спросила у матери: «А если эта миссис Хардвик умерла

уже?»

-Поедут с нами на озера, - отмахнулась Мирьям, - пристрою у кого-нибудь из квакеров, они все

сирот призревают. Не по улицам же им болтаться, бедным.

-А что с той женщиной случилось, мама? - робко спросила Мораг, вдыхая спокойный, теплый запах

трав, что исходил от простого платья Мирьям.

-Ребенка ждала и решила от него избавиться, - грустно ответила та. «Вдова, куда ей третий рот. Это

спицами делают. Видно, акушерка ошиблась. Матку ей проткнула, и она кровью истекла».

Мораг похолодела. «Сироты, - подумала она. «Господи, да что же я сделать хочу? Тед сиротой

может остаться, без матери. Господи, помоги мне, но я не могу, не могу в этом признаться».

Они уже подходили к особняку, когда Мирьям, внезапно остановившись, обняла ее: «Ты иди,

милая, приляг. На тебе лица нет».

Мораг уткнулась лицом в мягкое плечо матери: «Спасибо».

В маленькой, бедной комнатке было тихо, рассветное солнце лежало на потертых половицах,

легкие занавески колыхал ветер с моря. Менева лежал, закинув смуглые руки за голову, глядя в

низкий, беленый потолок.

-Вот я и увидел второй океан, - улыбнулся он. «Канджи мне говорил, еще там, на западе - он такой

же огромный. И вправду. Белые люди умеют ходить по нему под парусами, как по озерам. А мы, -

он зевнул и потянулся за своей трубкой, - только на каноэ. На нем нельзя уплывать далеко».

Он вздохнул. Присев в постели, чиркнув кресалом, Менева вспомнил грохочущую, белую воду

горных рек. зелень лесов, чистый, прозрачный воздух на западе.

Все принимали его за вояжера, охотника с территорий, или из Канады. У него не было никаких

бумаг, но они и не понадобились - в Цинциннати Менева положил на отполированный прилавок

магазина Бирнбаума замшевый, туго набитый мешочек.

Хозяин поскреб в седой бороде. Поправив кипу, Бирнбаум закрыл дверь на засов. Он долго, с

лупой в руках, рассматривал и взвешивал золотой песок, а потом выдал Меневе пачку долларов и

вексель на предъявителя.

-Раз вы в Бостон собрались, - смешливо заметил Бирнбаум, размешивая сахар в стакане с чаем, -

придете к мистеру Эденбергу, он мой деловой партнер. Получите деньги, незачем такую сумму

через всю страну возить. И я вас могу, - он окинул Меневу пристальным взглядом, - одеть, как

положено там, на востоке. У меня хорошие ткани, есть даже английские, от «Клюге и Кроу».

-Я сначала в Вашингтон, - хмыкнул Менева, стоя посреди примерочной с поднятыми руками. «В

Вашингтон и Нью-Йорк».

-Передавайте привет моему родному городу, - рассмеялся Бирнбаум, вынув изо рта портновский

мел. «Я почти два десятка лет, как оттуда уехал».

В Вашингтоне Менева, стоя на берегу широкой реки, смотрел на обсаженные деревьями улицы, на

изящные колонны Белого дома, на толкотню людей, и вереницы экипажей. Потом был Нью-Йорк,

где он впервые увидел океан и паруса кораблей - белые, будто облака в летнем небе.

Менева тогда зашел в какую-то таверну. Заказав себе имбирного пива, - он не притрагивался к

спиртному, Канжди учил его, что нельзя осквернять душу краснокожего, - сев на мощеной

булыжниками набережной, он закрыл глаза. Чувствуя на лице тепло весеннего солнца, мужчина

долго думал.

Он и сейчас думал - о белых. «Они мощные, - сказал себе Менева, - очень мощные. У них порох,

пушки, у них знания. А у нас? У нас земля, - он почувствовал, что улыбается, - у нас цветы на

склонах гор, пение ручьев и горячие озера. Луки и кони, и наше бесстрашие».

-Надо уйти, - понял он. «Найти сестру, и увезти ее на запад. Потом Рыжая Лиса придет ко мне, я

верю. Я просто буду ее ждать. Будем жить там, куда белые не доберутся, в горах, в тишине...,

Растить детей. А воинам своим я так скажу - кто хочет, пусть идет со мной, кто хочет - пусть воюет с

белыми. Хотя, - он выбил трубку в глиняную пепельницу, - если белых не трогать, то и они нас не

тронут. Просто не заметят».

Менева поднялся. Тщательно умывшись, он расчесал свои темные волосы. На него здесь, на

востоке, не обращали внимания, - кожа его была лишь слегка смуглой, он был хорошо, даже

изысканно одет. В магазине Бирнбаума он купил себе простой, но элегантный серебряный

хронометр. Черный Волк, как и всякий индеец, считал время в переходах - они были разными в

прерии, или в горах, летом, или зимой. Он просто не смог устоять перед волшебством

двигающейся стрелки.

Бирнбаум продал ему учебник правописания и английской грамматики Уэбстера - в темно-синей

обложке. Сначала карандаш в сильных пальцах индейца наотрез отказывался выводить буквы, но

потом Менева вспомнил, что умеет не только стрелять, и стреноживать лошадей. Канджи научил

его лечить раны, и даже шить одежду.

-С иголкой же я справляюсь, - пробурчал он, сидя при свече в крохотной комнате постоялого двора

на окраине Цинциннати. «И с этим справлюсь».

Сейчас он уже бойко писал - некрасиво, но разборчиво.

Уже принимая свертки от Бирнбаума, Менева увидел в углу связку запыленных, растрепанных

книг. «На бумагу для обертки отложил, - махнул рукой торговец. «Поройтесь, что понравится -

можете бесплатно взять».

Он выбрал томик, на потрепанной обложке которого было вытиснено тусклым серебром:

«Лирические баллады».

Открыв его в почтовой карете, что катилась по дороге из Цинциннати на восток, Менева изумился -

он никогда еще не видел слов, которые сами складывались в песню. «Если записать то, что мне