Игроки с Титана (сборник) - Филип Дик

— Я не верю, — возразила Николь, — что они были до такой степени непредусмотрительны, несмотря на все ваши догадки на сей счет и то, что они сами говорили в оправдание своей вопиющей халатности. Имея в своем распоряжении аппаратуру фон Лессинджера…

— Ей казалось просто невероятным, что Бертольд Гольц и остальные члены Совета так запросто позволили себя сгубить; если уж быть до конца последовательными в таких серьезных политических играх, то им следовало хорошенько задуматься о собственной безопасности и находиться вне пределов досягаемости Пэмброука.

— Они были очень напуганы, — объяснил Пэмброук. — А люди напуганные теряют способность логически мыслить.

Перед ними был кабинет Николь. На полу перед дверью в кабинет лежало неподвижное тело. Тело Джанет Раймер.

— Положение, в котором мы оказались, было таково, что нам ничего другого не оставалось делать, — сказал Пэмброук. — Или, вернее, — давайте смотреть фактам в глаза — мы хотели это сделать. Давайте, в конце концов, будем честными в наших взаимоотношениях. Да, я сделал это умышленно. Позаботиться о мисс Раймер для меня было актом, совершенным с большой охотой чисто по собственному желанию, а не в силу вынужденных обстоятельств.

Он переступил тело Джанет и открыл дверь в кабинет Николь.

Внутри его одиноко стоял Ричард Конгросян.

— Со мной случилось нечто ужасное! — возопил Конгросян, как только заметил их обоих. — Я больше не в состоянии отстраниться от своего окружения; вы хотя бы представляете себе, каково мне сейчас? Это совершенно невыносимое состояние.

— Он направился к ним навстречу, было явно заметно, как он дрожит всем телом; глаза его были готовы выскочить из орбит от страха, руки его, вся шея и лоб покрылись обильным потом.

— Вы в состоянии это понять?

— Подождите, — явно нервничая, сказал ему Пэмброук.

Николь снова заметила тик, перекосивший его лицо. Повернувшись к ней, Пэмброук произнес:

— Первейшее, что мне нужно — это чтобы вы предварительно прочли тот текст, что я вам дал. Начинайте прямо сейчас.

— Он снова посмотрел на часы.

— Телевизионщикам следовало бы уже быть здесь и заканчивать подготовку своей аппаратуры.

— Это я отослал их, — пояснил Конгросян, перехватив его недоуменный взгляд. — От их присутствия мне стало совсем худо. Взгляните–ка — видите вот этот стол? Так вот, я теперь — часть его! Смотрите внимательно, и я докажу вам свою правоту.

— Конгросян вперился взглядом в стол, беззвучно зашевелились его губы. И, ваза с белыми розами стоящая на столе, поднялась и двинулась прямо по воздуху к Конгросяну. Ваза, прямо у них на газах, прошла в грудь Конгросяна и исчезла.

— Я впитал ее в себя. Она сейчас — я. А… — он сделал жест в сторону стола, — я — это он!

На том месте, где — Николь ясно это видела — стояла раньше ваза, начала формироваться вроде бы неоткуда какая–то густая масса неопределенного цвета, чрезвычайно сложное переплетение тканей органического происхождения, гладких тонких кроваво–красных трубок. Да ведь это, сообразила вдруг Николь, какие–то внутренности Конгросяна — по всей вероятности, селезенка и кровеносные сосуды, нервные волокна, что поддерживали нормальное ее функционирование. Этот орган, чем бы ни был, продолжал нормально функционировать, о чем свидетельствовала размеренная его пульсация; он был живым и энергично работал, взаимодействуя с остальным организмом. Как это все сложно отметила про себя она про себя; она никак не могла отвести взгляд от стола, и даже Уайлдер Пэмброук, как завороженный, глядел на туда же.

— Меня всего вывернуло наизнанку! — вопил Конгросян. — Если так будет продолжаться, мне придется поглотить в себя всю Вселенную, а единственное, что останется вне меня, — это мои собственные внутренности. После чего, вероятнее всего, я погибну!

— Послушайте, Конгросян, — грубо оборвал его Пэмброук, направляя дуло своего пистолета на пианиста–психокинетика. — Зачем это вам понадобилось отсылать отсюда бригаду телевизионщиков. Она мне нужна в этом кабинете, Николь должна выступить перед страной. Ступайте и скажите им, чтобы они вернулись.

— Он сделал пистолетом недвусмысленный жест в сторону Конгросяна.

— Или разыщите служащего Белого Дома, который…

Он неожиданно осекся. Пистолет сам собою выскользнул из пальцев Пэмброука.

— Помогите мне! — взвыл Конгросян. — Он становится мною, а мне не остается ничего другого, как быть им!

Пистолет исчез в теле Конгросяна.

В руке же Пэмброука оказалась розовая губчатая масса легочной ткани; он тут же выронил ее на пол, а Конгросян одновременно с этим пронзительно закричал от боли.

Николь зажмурила глаза.

— Ричард, — раздраженно простонала она, — прекратите это. Возьмите себя в руки.

— Хорошо, — произнес Конгросян и беспомощно хихикнул. — Я теперь смогу высвободиться из своей бренной оболочки, выложить всего себя, разбросав по полу все свои жизненно важные части тела; может быть, если повезет, я каким–то образом сумею и позапихивать их назад.

Открыв глаза, Николь произнесла:

— Вы можете избавить меня от всего этого, сейчас? Переместив меня куда–то далеко–далеко отсюда, Ричард? Пожалуйста.

— Я не могу дышать, — с трудом ловя воздух широко раскрытым ртом, пожаловался Конгросян. — Часть моей дыхательной системы оказалась у Пэмброука, и он не смог удержать ее в руках; он не позаботился о ней, уронив ее на пол.

Он показал рукой на полицейского.

Лицо Пэмброука побелело, какая–то печать безнадежности легла на него.

— Он что–то выключил внутри меня, — очень тихо произнес комиссар НП.

— Какой–то существенный для нормального функционирования организма орган.

— Верно, верно! — пронзительно взвизгнул Конгросян. — Я вывел из строя у вас — нет, нет не стану говорить, что.

— Он с самодовольным видом ткнул пальцем в сторону Пэмброука.

— Только вот что я вам скажу. Вы проживете еще, ну, скажем, примерно часа четыре. — Он рассмеялся. — Что вы на это скажете?

— Вы можете восстановить у меня этот орган? — еле выдавил из себя Пэмброук.

Боль исказила все его лицо; теперь было ясно, какие тягчайшие муки ему приходилось испытывать.

— Если я захочу, — сказал Конгросян. — Но я не пожелаю этого сделать, так как нет у меня на это времени. Мне нужно в первую очередь собрать самого себя.

— Он нахмурился, сосредоточился.

— Я всецело поглощен тем, что отторгаю все инородные предметы, которым удалось проникнуть внутрь меня, — пояснил он, обратив внимание на недоуменные взгляды Пэмброука и Николь. — Я хочу стать прежним, таким, каким я был всегда — а для этого я намерен привести в порядок все, чему положено находиться внутри меня.

— Он вперился взглядом в розовую губчатую массу легочной ткани, валявшуюся на полу.

— Ты — это я, сказал он ей. — Ты — часть меня, часть того мира, который составляет мою неповторимую индивидуальность. Ты можешь принадлежать только мне. Понятно?

— Пожалуйста, уведите меня отсюда как можно подальше отсюда, взмолилась Николь.

— Ладно, ладно, — раздраженно согласился Конгросян. — Где же вам больше всего хотелось оказаться? В каком–нибудь другом городе? На Марсе?

Никто не знает, как далеко я в состоянии переместить вас, — да я и сам толком не знаю. Как отметил мистер Пэмброук, по сути я так и не удосужился научиться пользоваться своими способностями в политических целях. Но все равно я теперь причастен к большой политике.

— Он восторженно засмеялся.

— Что вы скажете насчет Берлина? Я могу переместить вас отсюда прямехонько в Берлин. В этом я нисколько не сомневаюсь.

— Куда–нибудь, — простонала Николь.

— Я придумал, куда мне вас отправить, — неожиданно воскликнул Конгросян. — Я знаю, где вы будете в полной безопасности, Никки. Поймите, я очень хочу, чтобы с вами не случилось ничего плохого. Я верю в вас; я знаю, что вы существуете на самом деле. Что бы там не врали эти гнусные информ–машины. Я вот что хочу сказать — они бессовестно лгут. Я имею полное право это утверждать. Они пытаются расшатать мою веру в вас; все они — это одна шайка, которая собралась и сговорилась твердить одно и то же.

Он замолчал, чтобы перевести дух, затем продолжил:

— Так вот, я переправлю вас в мою усадьбу в Дженнере, в Калифорнии.

Вы можете там оставаться с моей женой и сыном. Пэмброуку там до вас не добраться, потому что к этому времени его уже не будет в живых. Я вот только что перекрыл нормальную работу еще одного очень важного органа у него внутри. Теперь ему не протянуть и пяти минут.

— Ричард, позвольте ему… — начала было Николь и тут же осеклась, потому что все вокруг нее вдруг исчезло.

Конгросян, Пэмброук, ее кабинет в Белом Доме — все перестало для нее существовать. А сама она оказалась в сумраке тропического леса. С отсвечивавших рассеянный свет листьев капала влага; почва под ногами была податливая, пропитанная водой. Вокруг стояла мертвая тишина.