Игроки с Титана (сборник) - Филип Дик

Информ–машина отъехала, и она больше уже не могла слышать ее выкриков, хотя до предела напрягала свой слух.

Лицо ее исказилось от досады.

— Ч–что это, Николь? — спросил у нее Ричард Конгросян. — Эта штука сказала, что вы мертвы?

— А разве я похожа на мертвеца? — язвительно вопросила Николь.

— Но она утверждает, что на вашем месте сейчас какая–то актриса.

Конгросян смущенно глядел на Николь, лицо его выражало полное непонимание происходящего.

— Вы в самом деле всего лишь актриса, Николь? Самозванка? Как и Дер Альте? — Он продолжал пристально ее разглядывать, но вид у него при этом был такой, будто он вот–вот разразится горестными слезами.

— Это просто сенсационная газетная «утка», — твердо заявила Николь.

Чувствовала она себя, тем не менее, очень неуютно. Она буквально оцепенела от охватившего ее животного страха. Все теперь проступило наружу; кто–то из очень высокопоставленных Гестов, кто–то еще даже более близкий к кругам, непосредственно связанным с Белым Домом, чем Карп, выболтал эту последнюю, самую главную тайну.

Теперь уже скрывать было нечего. И, следовательно, не было уже больше никакого различия между многочисленными испами и совсем немногими Гестами.

Раздался стук в дверь и вошел, не дожидаясь разрешения, Гарт Макри.

Вид у него был угрюмый. В руках он держал экземпляр «Нью–Йорк Таймс».

— Это психоаналитик, Эгон Саперб, сделала заявление для информационного агентства, — сообщил он Николь. — Откуда ему это стало известно, ума не приложу, очевидно кто–то умышленно проболтался.

— Он заглянул в газету, губы его зашевелились:

— Пациент. Пациент со статусом Геста конфиденциально сообщил ему об этом, и по причинам, которые мы, по всей вероятности, так никогда и не узнаем, он позвонил в газету.

— Как я полагаю, — заметила Николь, — сейчас уже совершенно бессмысленно его арестовывать. Мне очень хотелось бы выяснить, кто именно использовал его таким образом. Вот что меня теперь больше всего интересует.

— Это, несомненно, было неосуществивым желанием. По всей вероятности, Эгон Саперб ничего об этом не скажет. Он станет в позу, объявив это профессиональной тайной, чем–то таким, что стало ему известно только в освященной традициями его ремесла обстановке. Он сделает вид, будто не хочет подвергать опасности своего пациента.

— Даже Бертольду Гольцу это неведомо, — сказал Макри, — хотя он и рыщет тут повсюду вокруг, сколько ему хочется.

— Нам теперь обязательно придется провести всеобщие выборы, заметила Николь.

Но не ее теперь будут избирать, после всех этих разоблачений. Ей захотелось узнать, не замышляет ли Эпштейн, главный прокурор, что–либо, направленное против нее. Она могла рассчитывать — в этом она пока еще почти не сомневалась — на поддержку армии, но что скажет на это Верховный Суд? Он может вынести постановление о том, что власть ее не является законной. Такое заявление может уже быть обнародовано с минуты на минуту.

Значит, теперь на свет божий действительно должен выйти сам Совет.

Признать во всеуслышание, что только ему и никому другому принадлежит фактическая власть в стране, что он–то и является настоящим правительством.

НО Совет никогда и никем не избирался, и никто не поручал ему управление страной. Он был абсолютно незаконным учреждением. Гольц мог бы сказать — и не погрешить бы при этом против истины, — что он имеет точно такое же право властвовать, как и Совет. Пожалуй, даже большое право.

Потому что у Гольца и его сыновей Иова было достаточно много приверженцев.

Николь вдруг очень пожалела о том, что за прошедшие годы она так толком ничего и не выяснила в отношении этого Совета. Не знала, кто в него входит, что это за люди, каковы их цели. Она ни разу не присутствовала на их заседаниях; они сносились с ней различными окольными путями, с помощью специально подобранных для этого людей.

— Я думаю, — сказала она гарту Макри, — что самое лучшее для меня теперь — это предстать перед телекамерой и обратиться непосредственно к народу. Если мои граждане увидят меня во плоти, они не очень–то серьезно отнесутся к этой новости.

Возможно, сам факт ее существования, прежняя магическая сила воздействия ее образа на умы сограждан возобладают и нивелируют отрицательную реакцию. Ведь широкие слои общественности так привыкли видеть ее в Белом Доме, могут ли не сказаться долгие годы направленного воспитания?

Они поверят, решила она, если хотят верить. Несмотря на все эти разоблачения, которыми с ног до головы оплевали ее нахальные информ–машины — эти невозмутимые обезличенные блюстители «истины», лишенные свойственного людям субъективизма.

— Я не намерена без борьбы уступить этому дерзкому шантажу, — сказала она Маури.

Все это время Ричард Конгросян продолжал пристально ее разглядывать.

Он, казалось, не в состоянии был отвести от нее глаз. Теперь он произнес хрипло:

— Я не верю этому, Николь. Вы реальны, разве это не так? Я могу вас видеть, ощущать ваше присутствие — значит, вы должны реально существовать!

Он с жалким видом продолжал изумление глядеть на нее.

— Я на самом деле существую, — подтвердила Николь.

И стало ей очень грустно от этих своих слов. Сколько сейчас людей так же, как Конгросян, отчаянно пытались сохранить в своем представлении ее образ в неизменном, неискаженном виде, хотели воспринимать ее такою, какою они ее привыкли видеть. И все же — достаточно ли было только этого?

Сколь людей, подобно Конгросяну, могли сломиться, столкнувшись с реальностью, не выдержав тяжести навалившегося на них бремени сомнений, необходимости делать свои собственные умозаключения? Вернуться к своей вере те, что — умом своим они это понимали — является иллюзией?

Значит, она может остаться у власти при условии, что все население страны станет психически нездоровым! Мысль эта не вызывала у нее особого энтузиазма.

Дверь открылась, на пороге стояла Джанет Раймер, такая маленькая, вся ссутулившаяся, страшно озабоченная.

— Николь, пожалуйста, пройдите со мною.

Голос ее был тихим и безжизненным. Но тем не менее звучал категорически.

Николь поднялась. Значит, она понадобилась Совету. Как и обычно, он действовал при посредничестве Джанет Раймер, своего полномочного представителя.

— Хорошо, — согласилась Николь.

Затем повернулась к Конгросяну и Гарту Макри.

— Я прошу прощения; вам придется извинить меня, Гарт, но я хочу, чтобы вы временно взяли на себя исполнение обязанностей комиссара НП.

Уайлдер Пэмброук мною разжалован — я сделал это перед самым вашим приходом. Вам я доверяю.

Она прошла мимо обоих мужчин и последовала за Джанет Раймер в коридор. Джанет двигалась проворно, и ей приходилось спешить, чтобы не отстать от нее.

Всплеснув в отчаянии руками, Конгросян бросил ей вслед:

— Если вы не существуете, то я снова стану невидимым — или даже хуже!

Она продолжала идти по коридору.

— Я боюсь за себя, — крикнул Конгросян, — я могу совершить что–нибудь ужасное! Я не хочу, чтобы так случилось!

Он сделал несколько шагов по коридору, пытаясь догнать Николь.

— Пожалуйста, не оставляйте меня в беде! Помогите мне! Пока еще не стало слишком поздно!

Она ничего не могла сделать. И даже не обернулась.

Джанет подвела ее к лифту.

— На этот раз они дожидаются двумя уровнями ниже, — сказала Джанет. Они собрались, все девятеро. Вследствие серьезности создавшейся на этот раз ситуации, они хотят говорить с вами лицом к лицу.

Кабина лифта плавно опустилась в подвал.

Николь вышла из нее, следуя за Джанет, и прошла в помещение, служившее противоатомным убежищем Белого Дома и сохранившееся с предыдущего столетия. Все лампы были включены, и она увидела сидевших за длинным дубовым столом шестерых мужчин и трех женщин. Все они, кроме одного мужчины, были ей совершенно незнакомы. В самом центре, сидел человек, которого она хорошо знала, Николь не верила своим глазам. Судя по занимаемому им месту за столом, он был Председателем Совета. Да и манера его поведения была еще внушительнее и увереннее, чем у остальных.

Этим человеком был Бертольд Гольц.

***

— Вы — прошептала Николь. — Уличный скандалист. Никогда в жизни такого себе даже представить не могла бы.

С ощущением тяжелой усталости она нерешительно опустилась на деревянное кресло с высокой спинкой прямо напротив всех девятерых членов Совета.

Глядя на нее исподлобья, Гольц произнес:

— Но вы же ведь знали, что у меня имеется доступ к оборудованию фон Лессинджера. А использование этого оборудования для переселения во времени является исключительной монополией правительства. Так что, вы должны были догадываться о том, что у меня должны быть какие–то, и притом очень тесные связи, на самом высоком уровне. Впрочем, сейчас это не имеет ровно никакого значения. Нам нужно обсудить более неотложные вопросы.