По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – Gut. Da du es willst, geh ich[34].

Ледяные глаза из-под каски следили за ним. Это была сама смерть, Илья понял. После бомбежек немцы всегда делались злее.

– Арсений! – позвал Илья, набравшись смелости. – Ты под своей фамилией?

– Нет.

– Говори какая, я тебя вытащу.

– Фролов, Алексей.

– Я ухожу…

Илья отошел как можно дальше. Обернулся. Немец не спускал с него глаз. Илья криво улыбался, кивая Арсению. Другой охранник прикрикнул на него, и тот согнулся над кусками бетонной стены. Илья зябко поежился, по телу пробегала дрожь. Совершенно точно, он был накоротке со смертью. Этот змеиный, ледяной, слепой взгляд как будто самого сердца коснулся. Нет, к смерти – своей – трудно привыкнуть. Внезапно в тебе вздымается море жизни. Илья утер холодную испарину. Снова оглянулся. Немец уже отвернулся. Арсений вместе с другими военнопленными разбирал завал.

Арсений, Сенька Дерюжные Крылья… Значит, там, на выходе с Резницкой, он не ошибся, узнал его смоляные волосы, походку.

Что же теперь предпринять?

Илья думал недолго. Он направился к зданию бывшего Дворянского собрания напротив парка Блонье, со скульптурой Глинки. Перед входом в кабинет Меньшагина стоял полицейский с винтовкой. Он знал Илью.

– У меня срочное дело к Борису Георгиевичу, – сказал Илья.

– Его нет сейчас, – ответил охранник.

– Борис Георгиевич отправился на утренний рапорт в комендатуру, – объяснила его секретарша Анастасия Андреевна Симкович.

Илья раздумывал…

– А Виталий Ильич? – спросил он у секретарши.

Она ответила, что видела его у себя. Илья отправился в его кабинет. Виталий Ильич Мушкетов выслушал его внимательно, качая лысой крупной головой.

– Понятно, понятно… А кто он? – спросил художник, взглядывая на Илью.

– Летчик.

– А что он вообще умеет? Ну надобно ведь заявить о том, что он какой-то мирный специалист и без него городское хозяйство придет в полный упадок. Мм?

Илья растерялся.

– До учебы в летном училище он работал на шахте.

– Хм, шахт в Смоленске нет.

– Ну наверное, плотничать умеет, слесарить…

– Ладно. Я передам все Борису Георгиевичу.

Но с Борисом Георгиевичем Меньшагиным Илья столкнулся сам в вестибюле горуправы. Бургомистр как раз вернулся после доклада в комендатуре. Он сразу узнал Илью, кивнул ему деловито, спросил о делах в музее, о том, как идет разборка книг, свезенных на Соборный двор. Илья отвечал.

– А тот колокол… пятнадцатого столетия еще на месте? Там, во дворе? – продолжал интересоваться Меньшагин.

Выглядел он бодрым, щеголеватым в своем безупречном сером костюме в мелкую полоску, в надраенных туфлях, благоухающий одеколоном. Глаза его как будто чуть сходились на переносице, и, немного расходясь, два луча взгляда охватывали цепко и умно собеседника.

– Да, – отвечал Илья.

– Об Одигитрии ничего не слышно? Вы же продолжаете розыски?

Илья кивнул и ответил, что пока так ничего и неизвестно.

– Ну что ж, хорошо. Хорошо. До свидания, – заторопился он, увидев в коридоре очередь жителей, пришедших, как обычно, к нему на прием.

Илья замешкался.

– Борис Георгиевич, – сказал он поспешно, – я пришел к вам… по личному делу.

– Ко мне? – переспросил Меньшагин, приподнимая брови. – Так что же вы молчите, пойдемте.

И они прошли мимо посетителей, сразу притихших при появлении бургомистра, и мимо секретарши и охранника.

Кабинет Меньшагина был просторен, чист. На полу лежал яркий толстый ковер. Вдоль стен расставлены стулья, перед добротным столом с резными украшениями тоже стоял стул. Стол завален папками и бумагами. Справа на стене висел большой поясной портрет подбоченившегося Адольфа Гитлера.

– Пожалуйста, садитесь, – предложил Борис Георгиевич, обходя стол, усаживаясь и сводя глаза на переносице, а потом устремляя взгляд на Илью.

Илья сел и подробно все рассказал Меньшагину. Тот слушал его молча, поставив локти на стол и сцепив длинные пальцы.

Илья умолк.

– Так, – произнес Меньшагин. – Так… Хорошо. Но, во-первых, – он расцепил пальцы и наставил указательный на Илью, – если ваш товарищ не сказал, что он летчик, об этом и не стоит никому рассказывать.

– Почему?

– К летчикам у них, как бы это сказать, пристрастное отношение… Пойдут допросы как военного специалиста. Затем обязательно попытаются завлечь в свои ряды. Летчик, как говорится, всюду штучный товар. Ну а в случае отказа, уж никуда отпускать не станут. – Меньшагин вздохнул. – Во-вторых, вы ручаетесь за него? Ведь, в свою очередь, поручиться придется и мне.

– То есть…

– Ну, что ваш друг, к примеру, не уйдет к партизанам или не займется подрывной деятельностью прямо здесь, в Смоленске? В моей практике уже случались подобные казусы. И новых я не хочу. Это может поставить крест на дальнейших усилиях по освобождению военнопленных. Понимаете?

Илья кивнул.

– Хорошо. Я напишу ходатайство о его освобождении как опытного электрика для работы на электростанции. Думаю, что шахтер и летчик должен знать толк в электричестве? – спросил с легкой приятной улыбкой бургомистр, вытягивая ладонь в сторону Ильи. – Ну или хотя бы быть быстрым и прилежным учеником.

– Спасибо, Борис Георгиевич, – сказал Илья, вставая и отодвигая стул.

Меньшагин удивленно посмотрел на него.

– Так куда вы спешите? Сейчас я все и сделаю, а представление вы и отнесете в комендатуру. Даже лишний час пребывания в этом дулаге многого стоит и чреват необратимыми последствиями.

И Меньшагин занялся составлением нужной бумаги. Получив ее, Илья отправился в комендатуру, находившуюся поблизости, на Главной улице, в здании бывшего банка. Он нес невесомый лист с текстом и печатью и подписью, и от этой грамотки зависела судьба его друга, Сеньки Дерюжные Крылья.

62

И судьба действительно решилась: Арсений вышел из дулага номер сто двадцать шесть. У ворот его встретил Илья.

Они смотрели друг на друга. Арсений осунулся и постарел. Но злой задорный блеск серых глаз был все тот же – деда Дюрги. Хотя у Дюрги-то глаза были как смоль.

Илья шагнул к нему навстречу, не зная, то ли руку подать, то ли обнять… И подал руку. Арсений ответил крепким пожатием. И они обнялись. Сердце Ильи, казалось, с силой ударялось о грудь Арсения, он должен был это почувствовать. Да и стук его сердца уловил Илья. Сердца касплян навеки сроднены. Озерная, речная, сельская дружба крепче любой другой. Ее не перескажешь, будь ты хоть Лев Толстой.

– На, возьми, – проговорил Илья.

– Что это?..

– Пиджак. И кепка.

Он доставал из объемистого потертого портфеля и то и другое.

– Ого, какой бюрократ у тебя, – сказал Арсений.

– Удобно таскать всякие черепки, книги, – ответил Илья. – Подарок Вельзевула.

– Какого?.. – не понял Арсений, рассматривая пиджак.

– А я же рассказывал, забыл? Филипп Ахромеевич, наш сотрудник, непримиримый борец с мухами.