Золотой берег - Нельсон Демилль

Глава 38

Наступил январь, дни стояли холодные и короткие. Стрелки часов еще только приближались к четырем часам пополудни, но уже почти стемнело; однако мне яркий дневной свет был ни к чему.

Ажурные железные ворота «Альгамбры» были проданы и заменены на простые стальные, створки которых соединялись цепью, но не слишком плотно, так что я смог без труда проскользнуть между ними.

Я миновал сторожевой домик, который теперь использовался под офис по продаже строящейся недвижимости, но сегодня, в воскресенье, здесь никого не было. Закутавшись в свою парку, я брел вверх по длинной дороге к главному дому. Булыжник с дороги также был продан и вместо него под ногами хрустела замерзшая грязь, местами попадались и незамерзшие лужи, так что я шел медленно, не торопясь. Цветов по краям дороги уже, конечно, не было, но тополя еще остались, они стояли голые и серые от инея.

У парадного входа еще существовал фонтан, но осенью из него забыли спустить воду — его мраморная облицовка растрескалась, и весь он был полон льда. На том месте, где когда-то стоял дом, высилась большая груда щебня, камней и черепицы — это все, что осталось от крыши, стен и колонн. Они в самом деле снесли бульдозером весь дом, как и предсказывал Беллароза. Но был ли это акт мести или обыкновенное желание застройщика избавиться от белого монстра, занимавшего слишком много места, я не знал, да и не мог знать.

Было воскресенье, ниоткуда не доносился шум строительной техники, нигде не виднелось ни души. Стояла глубокая тишина, как бывает зимним вечером, когда слышно, как похрустывает ледок под ногой и поскрипывают деревья, раскачиваемые ветром. Я мог бы также признаться, что мне в какой-то момент послышался топот копыт по мерзлой земле, но это было бы неправдой: я всего лишь на мгновение вспомнил о наших с Сюзанной зимних прогулках верхом.

Мне подумалось также о январе прошлого года, о черном «кадиллаке», который стоял здесь или же не стоял, и о человеке, которого я то ли видел, то ли нет. И я понял, что, если бы он не потерялся в тот день и не набрел бы случайно на это место, все могло бы быть сегодня по-другому, скорее всего, лучше, так как худший вариант и представить себе трудно.

Что касается смерти Белларозы, то я до сих пор не мог разобраться в чувствах, которые она у меня вызвала. В первые мгновения я испытал огромное облегчение, почти радость, если честно. Ведь этот человек доставил мне столько горя, он кроме всего прочего соблазнил мою жену (или все у них было по-другому?), и его смерть решала для меня множество проблем. Даже вид его мертвого тела, распростертого на полу, полуголого, залитого кровью, не вызвал у меня никаких чувств. Но теперь, спустя некоторое время, я вдруг ощутил, что мне начинает его не хватать, что он ушел навсегда, что я потерял друга. И все-таки, как я уже упоминал, я до сих пор испытывал смешанное чувство.

Возле кучи строительного мусора я заметил четыре длинных, сколоченных из досок ящика и, приглядевшись, понял, что в них лежат четыре колонны из Карфагена, уже готовые к отправке, не знаю, правда, куда. Ясно, что не обратно в Карфаген — скорее всего, на строительство дома другого богатого человека или в музей; а может быть, правительство конфисковало их за долги и они будут Бог знает сколько времени валяться забытыми на каком-нибудь складе.

Я продолжал прогуливаться, обходя гору мусора и направляясь к заднему двору усадьбы. Вокруг повсюду виднелись кипы сложенных стройматериалов, строительная техника. Я заметил столбики с привязанными к ним веревками, их было множество, они напоминали зажимы, которыми обозначили края огромной раны.

Я прошел дальше и увидел, что уже заложены фундаменты около полусотни новых домов, и, хотя строители пощадили большинство деревьев, ландшафт безвозвратно переменился, по земле протянулись газовые и водопроводные трубы, воздух пересекли провода, а часть дорожек была уже забетонирована. Еще несколько сотен акров земли перешли из природного состояния в ведение пригорода, и сотни новых людей готовились сейчас к переезду на новое место. Они должны были прибыть сюда со своими проблемами, со своими назревающими разводами, с их жаровнями на пропане, с их почтовыми ящиками с номерами, со своими надеждами на то, что на новом месте им будет лучше, чем на старом. Американская мечта, как вы понимаете, постоянно нуждается в новых землях.

Поместье Стенхоп Холл также застраивалось, и несколько домов уже были почти готовы; их построили из дерева и теплоизоляционных плит с застекленными крышами, с огромными гаражами и с системами кондиционирования воздуха. Надо признать, довольно неплохо, но, с другой стороны, и ничего хорошего.

Главный дом, как и предполагалось, был целиком продан какой-то японской фирме, но я ни разу не видел японцев, бегающих по дорожкам или делающих гимнастику на поляне перед домом. Вокруг особняка и в нем самом было так же пустынно, как и в прошедшие двадцать лет. В баре «Макглейд», где я в последнее время провожу свои вечера, прошел слух, что японский народец собирается разобрать дом по камешку и отослать в Японию, чтобы там восстановить его. Правда, никто в «Макглейде» не может объяснить, зачем им это нужно.

«Храм любви» также уцелел, и застройщик Стенхоп Холла использовал его изображение в качестве рекламы на своих проспектах, обещающих всю роскошь и величие Золотого Берега тем первым ста покупателям, которые заранее оплатят часть стоимости своих «вагончиков», которые он строит на этой земле.

Сливовый сад уничтожен, так как никто из будущих владельцев не хочет видеть на своем заднем дворе десять акров умирающих сливовых деревьев. Но бельведер и лабиринт из кустарника являются частью главного дома и имеют шанс на выживание, хотя я не рекомендовал бы восточным бизнесменам с их взвинченными нервами забредать в этот лабиринт.

Итак, Стенхоп Холл и «Альгамбра» разделены, как трофеи на войне, стены и ворота больше не ограждают их от посторонних взоров и незваных гостей, а сами роскошные особняки либо разрушены, либо используются для занятий спортом. Но это уже не мои проблемы.

Я дошел до того места, где когда-то был мраморный бассейн и фонтан, — теперь здесь вырыли очередной фундамент и проложили дорогу: она пересекла территорию бывшего парка. Нептун и статуя Девы Марии исчезли, возможно, их просто закопали в землю.

Я повернулся и снова направился к горе строительного мусора по тропинке, на которой я встретил в пасхальное утро Анну Белларозу. Это воспоминание вызвало у меня улыбку. Пройдя дальше, я оказался во внутреннем дворике несуществующего дома, он остался прежним, правда, фонари и печь для пиццы уже исчезли.

Я пересек дворик и вновь посмотрел на разрушенный дом. Хотя половину строительного мусора уже увезли, я все же мог определить, где располагались какие комнаты, где был раньше вестибюль, и даже мог указать место, где лежало мертвое тело Фрэнка Белларозы.

Справа от меня находились кухня и комната для завтраков, в которой нас так часто принимал Беллароза, слева — комната для игры в мяч, именуемая гостиной. За этой комнатой располагалась оранжерея — теперь от нее остались лишь горы битого стекла, досок и горшков.

Я обошел вокруг дома и снова пробрался по завалам к парадному входу, где был разрушенный фонтан и где когда-то притормозил «ягуар» Сюзанны. Я на мгновение восстановил в памяти эту сцену, похожую на рекламный плакат, прославляющий роскошь быта, когда мы стояли у дверей «Альгамбры» и ждали, что нам откроют.

Я пошел вниз к воротам, ветер дул мне в лицо. Поверх ограды на другой стороне Грейс-лейн виднелись освещенные окна дома Депоу. Радостное зрелище, но только для тех, кто в хорошем настроении.

По дороге я вспомнил нашу последнюю встречу с Сюзанной. Это было в ноябре на Манхэттене. Судебные слушания проводились в Федеральном суде на Фоли-сквер, я присутствовал на них, но не как адвокат или муж Сюзанны, а как свидетель событий, сопутствующих смерти федерального свидетеля Фрэнка Белларозы. Как вскоре выяснилось, мне не пришлось даже давать показания под присягой, судебной комиссии понадобилось всего несколько часов, чтобы дать рекомендацию Большому жюри не рассматривать это дело, так как, хотя Сюзанна Саттер и не могла быть оправдана за свои действия, ответственности за них все же не несла. Эта формулировка показалась мне несколько туманной, но по некоторым признакам можно было понять, что речь шла об ограниченной дееспособности и о гарантиях со стороны Стенхопов в том, что они возьмут на себя опеку над своей дочерью. Надеюсь, что Уильям и Шарлотта не имеют в виду под опекой занятия рисованием и стрельбу из пистолета. В общем, власти в этом деле спустили все на тормозах, и Леди Правосудие решила сделать себе аборт. Я не виню власти в том, что они не стали разбираться в этом запутанном и неоднозначном деле, я рад такому исходу, ибо моя жена создана вовсе не для тюрьмы.