Золотой берег - Нельсон Демилль

— Ну что ж, приятно слышать. — Я посмотрел на него внимательней. Он действительно производил впечатление побитого пса. Чувствовал он себя наверняка неважно, да и дух его был тоже сломлен, из глаз исчез блеск. Вероятно, именно это я рассчитывал увидеть, когда спасал его жизнь, но сейчас я не испытывал никакой радости. Хотя это и противоестественно, мы часто подсознательно завидуем бунтовщикам, пиратам, преступникам. Их существование доказывает, что жизнь ломает не всех, и не на всех современное государство набрасывает свой намордник. Но жизнь и государство в конце концов добрались и до самого выдающегося преступника и уложили его на лопатки. Это был неизбежный конец, он и сам понимал это, когда строил планы, которым не суждено было сбыться.

— Что будет с «Альгамброй»? — спросил я.

— О, ее тоже придется продать. Власти изъявили желание снести этот дом. Негодяи. Наверное, не хотят, чтобы люди говорили: «Вот здесь, в этом доме жил Фрэнк Беллароза». Ну и черт с ними. Я договорился, что здесь подрядчиком на строительстве домов будет Доминик. Я попрошу его, чтобы он построил на этом месте уменьшенные копии «Альгамбры», белые особнячки с красными черепичными крышами. — Он рассмеялся. — Забавно будет, да?

— Наверное. А что «Фокс-Пойнт»?

— Его купили арабы.

— Иранцы?

— Ну да. Пошли они… Вот вы все кривились, когда видели меня своим соседом, — теперь извольте любоваться на этих черномазых из песков. Они будут раскатывать в свои замки на роскошных лимузинах, а их попы́ — завывать по соседству от вас. — Он попробовал засмеяться и закашлялся.

— Как твое здоровье?

— Нормально. Вот только простудился немного. Чертова сиделка. Они уволили Филомену, не сказав об этом мне, и вроде бы даже выслали ее из страны. Анне разрешают находиться здесь только несколько дней в неделю. Она опять живет в своем Бруклине. Мне даже поговорить тут не с кем. Только с этими чертовыми агентами.

Я кивнул. Министерство юстиции при желании может кому угодно испортить жизнь, а если на человека еще накинется и Федеральная налоговая служба, то вообще пиши пропало.

— Что ты получаешь взамен всего этого? — спросил я. — Свободу?

— Да. Свободу. Я свободен. Мне простили все мои грехи. Взамен я должен плясать под их дудку и заложить всех, кого знаю. Боже, эти мерзавцы хуже коммунистов. — Он посмотрел на меня. — Ведь это ты советовал мне так сделать, верно? Продайся, Фрэнк, начни новую жизнь. Это был твой совет?

— Да, это был мой совет, — сказал я.

— Вот, я и последовал ему.

— Нет, ты сам принял это решение, Фрэнк. Мне кажется, самый важный итог того, что произошло, — это представившаяся тебе возможность начать новую жизнь. Я полагаю, что ты переедешь отсюда в другое место и начнешь жить под новой фамилией.

— Да. Теперь я нахожусь под защитой специальной программы для свидетелей. На следующем этапе, если я буду хорошо себя вести, мне дадут возможность жить под другой фамилией. В своей новой жизни я хотел бы стать священником. — Он устало улыбнулся и выпрямился. — Слушай, выпей со мной вина. — Беллароза достал с нижней полки столика чистый стакан и наполнил его до краев. Я взял стакан и сделал несколько глотков. Это было кислое кьянти хорошей выдержки. Ничего себе больной — пить такое пойло.

— Считается, что никто не должен знать, куда я уезжаю, но тебе скажу: я еду в Италию к себе на родину. — Он похлопал по альбому с видами Неаполя, лежащему на столике. — Забавно, но мы все продолжаем считать Италию своей родиной. А ведь здесь живет уже третье поколение моей семьи. Я в Италии был всего раз десять за последние тридцать лет. И все равно говорю о ней, как о родине. А вы считаете своей родиной ну… Англию, например?

— Нет, не считаем. Может быть, очень редко — в мыслях, но никогда — на словах. Моя семья живет здесь очень давно, Фрэнк. Я — американец. И ты тоже. На самом деле ты американец в такой степени, что даже сам не можешь себе представить. Понимаешь?

— Да понимаю, понимаю, — засмеялся он. — Хочешь сказать, что в Италии мне не понравится? Но зато там я буду в безопасности, там будет куда лучше, чем здесь в тюрьме или в могиле. Федеральные власти уже согласовали вопрос о моем переезде с итальянским правительством. Возможно, когда-нибудь ты приедешь ко мне в гости.

Я ничего не ответил. Мы оба молчали и потягивали вино из стаканов. Наконец Беллароза заговорил, но обращался он, казалось, не ко мне, а к своим «коллегам» по бизнесу, к тем самым, кого он закладывал сейчас десятками.

— Старинный обет молчания, — начал он, — больше не действует. Не осталось настоящих людей, нет героев, нет тех, кто стоит на своем до конца. Это относится к людям по обе стороны Закона. Мы все превратились в бумагомарак, и полицейские, и воры, мы идем на сделки, когда нам это выгодно, чтобы сохранить свою жизнь, свои деньги, свое здоровье. Мы способны продать все, что угодно, да еще бываем счастливы, когда нам предлагают такую возможность.

Я снова ничего не сказал.

— Я ведь уже сидел однажды в тюрьме, советник. Скажу тебе, что это место не для таких людей, как мы с тобой. Это место для молодых, для цветных, для крутых. А такие, как я теперь, на рожон не лезут. Мы стали похожи в этом на вас. Мы стали чертовски уязвимыми.

— Возможно, тебе удастся твоя затея с фермой близ Сорренто?

— Да. — Он расхохотался. — Фермер Фрэнк. Только одна надежда и осталась. — Беллароза внимательно посмотрел мне в глаза. — Забудь слово «Сорренто». Capisce?

— Да, я слышу, что ты говоришь, — сказал я шепотом. — Еще один совет, Фрэнк. Не верь властям, хотя они и будут клясться, что сохранят твой адрес в тайне. Если они пошлют тебя в Сорренто, не оставайся там слишком долго.

— Вот видишь, я был прав, когда произвел тебя в ранг почетного неаполитанца. — Он подмигнул мне.

— Насколько я понимаю, Анна едет с тобой, так что следи за тем, какие марки наклеены на письмах, которые она будет отправлять домой в Штаты. Особенно, если они адресованы ее сестре. Она ведь едет с тобой, верно?

— Да. Конечно, — ответил он после паузы. — Она же моя жена. Что же ей еще делать? По-твоему, она должна пойти учиться в колледж или поступить на работу в Ай-би-эм?

— Она так же настроена против нового переезда, как это было, когда ты переезжал сюда?

— Ты еще спрашиваешь? Да она сроду не хотела никуда уезжать из дома своей матери. Когда-то женщины-иммигрантки приезжали сюда из солнечной Италии без гроша в кармане и кое-как прилаживались к жизни в Нью-Йорке. А теперь дочки и внучки этих женщин закатывают истерики, когда у них ломается посудомоечная машина. Понимаешь? Но, кстати, и мы не лучше них. Верно?

— Верно, — кивнул я. — Но, может быть, в Италии она скорее приживется, чем в Лэттингтоне?

— Нет. Все замужние итальянки — несчастливы, когда становятся вдовами, но и замужем у них счастья нет. Я же говорил тебе, ты не можешь их осчастливить, поэтому не обращай на них внимания. Но дети мои продолжат учиться здесь, в Штатах. Анна сходит с ума по этому поводу. Возможно, когда-нибудь они захотят приехать в Италию и жить там. Кто знает? Возможно, я когда-нибудь смогу вернуться сюда. И не исключено, что в один прекрасный день ты зайдешь в пиццерию в Бруклине и увидишь меня за стойкой. Вам разрезать пиццу на восемь или двенадцать частей, сэр?

— На двенадцать. Я страшно голоден. — Мне и в голову не приходило представить себя входящим в пиццерию в Бруклине, а вообразить Фрэнка Белларозу за стойкой оказалось вообще выше моих сил. Да и ему такое могло только присниться в кошмарном сне. Все это было просто спектаклем, поставленным для меня или для агентов ФБР, которые нас подслушивали. Такой человек, как Беллароза мог залечь на время на дно, но навсегда выйти из игры он ни за что не согласился бы. Как только ему удастся ускользнуть из лап Министерства юстиции, он сразу же займется каким-нибудь теневым бизнесом. Если он и окажется в пиццерии, то не продавцом, а ее владельцем.

— Интересно знать, о какой такой услуге ты хотел меня попросить? — полюбопытствовал он.

— О'кей, Фрэнк. — Я поставил стакан с вином на стол. — Мне хотелось бы, чтобы ты объявил моей жене, что между вами все кончено и ты не берешь ее с собой в Италию, как она, вероятно, себе воображает. Я также прошу тебя сказать ей, что ты воспользовался связью с ней только для того, чтобы найти подход ко мне.

Мы молча смотрели друг на друга, потом он кивнул.

— Считай, что все это уже сделано.

Я двинулся к двери.

— Мы с тобой больше не встретимся, но, надеюсь, ты простишь меня, если я не подам тебе руки на прощание, — проговорил я.

— Конечно.

Я открыл дверь.

— Джон, — позвал он.

Кажется, впервые за все время Беллароза назвал меня по имени, и, по правде говоря, меня это удивило. Я обернулся. Он все так же сидел на своей постели.