Избранные труды. Том IV - Олимпиад Соломонович Иоффе

свою оголенную голову. Затем он приступил к изложению обязательственного права. Неторопливо, не очень громким, но хорошо слышимым голосом, с грассирующим «эр» и весьма уместным придыханием в необходимых местах, он казался совершенством по манере изложения. Его мысли переходили в студенческие головы, будучи свободными от лишних слов, обнаженные, без каких-либо затруднений тотчас же усваиваемые аудиторией. Казалось, что после Вознесенского нас уже ничто не сможет удивить. А у этого лектора стиль был совершенно иной, но по-своему столь же отменный, как и его предшественника.

Райхер работал в Юридическом институте по совместительству. Местом его основной работы был Финансово-экономический институт, где преподавались основы советского права, а не гражданское право. Это особенный курс, охватывающий в сокращенном изложении общее учение о праве и все отрасли права – уголовное, административное, финансовое и др.

Я решил дважды посетить этот курс, избрав лекции по темам, с которыми мне самому не повезло: общую теорию права и административное право. То, что я услышал, соотносилось с кошмаром, когда-то обрушившимся на меня, как блестящий оригинал с грубой подделкой. Филигранно отточенные слова, фактическая насыщенность, продуманная последовательность, обилие отличительных признаков, подход к одному явлению с множества разных сторон, без всякой спешки из боязни что-то не досказать: я еще раз убедился в том, какая пропасть лежит между настоящим ученым и явной пародией на него. Нет, стать ученымв пародийной форме невозможно. Да и зачем, если есть множество других, более доступных профессий при отсутствии таланта?!

Я увидел Райхера также совершенно с иной стороны, когда начал работать на юридическом факультете университета. В 1947–1948 гг. там проходила под руководством А. В. Венедиктова (о нем ниже) большая работа по критике первого и созданию второго проекта Гражданского кодекса СССР. Для меня, начинающего кандидата юридических наук, секретаря соответствующей комиссии, она представляла некий семинар по совершенствованию цивилистических позиций. Уровень ее состава был настолько высок, что каждая рассматриваемая норма обсуждалась в широком историческом и теоретическом аспекте, и на этой основе проектировалась другая ее формула. Три кита (Венедиктов, Аскназий, Райхер) задавали тон проходившей работе, но они также внимательно выслушивали иные предложения, от кого бы последние ни исходили. Райхер, помимо активного участия в обсуждении по существу, исправлял любую, даже самую ничтожную оплошность. Однажды направляя дискуссию о видах неосторожной вины, Венедиктов напомнил о «diligentia quam suis rebus (осмотрительность как в своих делах)». Райхер тут же поправил: «diligentia quam in suis rebus». Венедиктов без запинки согласился, и дальнейшая работа пошла нормальным ходом. Перед выездом трех профессоров на обсуждение проекта в Москву Венедиктов поручил Райхеру проверить мой протокол. Мы просидели у него целый день, и тут я узнал, что такое точность и сжатость текста при глубоком его содержании.

Как ученый, Райхер был непревзойденным специалистом по страхованию, исследовал все его исторические типы. Ему принадлежит также выдающаяся работа об абсолютных и относительных правах и книга о договорной дисциплине. В конце жизни он опубликовал ряд первостепенных статей по множеству цивилистических вопросов, казавшихся ранее исчерпывающе разрешенными, но Райхеру во многих случаях удалось отыскать новые решения.

Уже находясь в отставке, в весьма престарелом возрасте, он как постоянный член ученого совета университетского юридического факультета не пропускал ни единого его заседания. Выступал при обсуждении едва ли не каждой диссертации, но, потеряв зрение, профессор цитировал на память выдержки из них, ссылаясь на страницу и строчку (сверху или снизу).

Ученый и педагог самого высокого ранга, Владимир Константинович служил для молодежи образцом того, к чему хотелось и нужно было стремиться.

5. Венедиктов

Я знаю Анатолия Васильевича Венедиктова давно, но представился ему как декану факультета только ранней весной 1947 года. В то время я принес кандидатскую диссертацию в ректорат. Но мне в приеме ее отказали ввиду исчерпания лимита, установленного на 1946–1947 годы, посоветовав обратиться за помощью в деканат факультета. Поднявшись тотчас же на второй этаж, я был принят деканом Венедиктовым, изложил ему суть дела, и он попросил оставить диссертацию и вернуться часа через полтора-два. Когда я вернулся, все было уже улажено.

Если применить номерную систему оценки ученого, нередко используемую молодыми научными сотрудниками, то Венедиктов несомненно был цивилистом номер один. И вот такой большой ученый долгое время не имел нормальных условий работы. В нелепой квартире, где он проживал, у него не было даже отдельного кабинета. Он делил с профессором С. И. Ковалевым единую комнату, разделеннуювсего лишь высокойидлинной полкойскнигами. Эта странная ситуация сохранилась почти до конца его жизни и изменилась лишь незадолго до смерти, когда ему предоставили другую квартиру, как избранному академику.

Основные черты Венедиктова как человека и ученого – его надежность и фундаментальность. Надежность – ибо он во всех жизненных случаях руководствовался стабильными принципами и не допускал изменения отношения к человеку под влиянием настроения, вследствие внезапно возникшей ненависти, зависти или по другим труднообъяснимым причинам. Фундаментальность – ибо его книги, как правило, были «кирпичиками», в которых тщательно отрабатывались четыре коренных проблемы: юридическое лицо, право собственности вообще, особенно государственной собственности, система юридических санкций в связи с хозяйственной дисциплиной и совершенствование регулирования хозяйства в свете его истории. Но освещение этих проблем сочеталось с множеством иных, менее крупных вопросов, и практически он не оставил не затронутой ни одну правовую тему, сопряженную с народным хозяйством. Он не держался за свои выводы как за догму и менял их во всех случаях, когда обнаруживал их нелогичность или недостоверность: государственные юридические лица в 1940 году определялись отлично от их характеристики в 1928 году. Иногда подобные модификации считают признаком непоследовательности и вызывают недоумение: как свои собственные позиции можно изменять? На самом же деле это не непоследовательность, а свидетельство продолжительных размышлений даже после того, как, казалось бы, решение уже достигнуто. Если бы было иначе, и сказавший «А» не мог сказать «не-А», то наука потеряла бы перспективы развития и превратилась в гнойное болото. Представьте себе, что сторонник геоцентрической системы перешел на позиции системы гелиоцентрической, а кто-нибудь рискнул объявить его непоследовательным. Это нашло бы у вас поддержку? Конечно, нет.

Выдвигалось и другое удивление: почему Венедиктов большой ученый, если он написал всего лишь пять книг? Но помимо книг опубликованы многочисленные статьи и монографические очерки, а статья не всегда менее значима, чем книга. Достаточно сказать, что новая теория государственных юридических лиц была сперва им представлена не в отдельной книге, а в двух статьях. С другой же стороны, каждая его книга почти всегда по объему превышает полное собрание сочинений иных авторов. Не нужно также забывать, что она выполняет роль полного хронологического справочника по освещенной тематике, поскольку он считал себя обязанным не пропустить ни одной публикации, даже рецензии или обзора, прямо или косвенно касавшейся исследованной им темы. Помню, как уже в верстке «Государственной социалистической собственности» появлялись новые ссылки или расширенные примечания, учитывая новинки, опубликованные после сдачи рукописи в производство.

Весьма своеобразен был Анатолий Васильевич и как педагог. Иные мудрецы считали его лекции скучными. Да, скучными, если сравнить с Дернбургом или с бойкими отечественными преподавателями. По сведениям секретаря Дернбурга, в тезисах его лекций в соответствующих местах он писал «hier ist zu lachen» (здесь должно смеяться), а сколько смешных вставок заполняло лекции отдельных соотечественников! Таких лекторов не назовешь скучными. Но как обстояло дело с содержанием их лекций? Не претерпевают ли они ограничений вследствие использования увеселительного материала? Если претерпевают, то, быть может, лучше иметь смелость, в полную меру продемонстрированную Венедиктовым, который предпочитал содержание увеселению?

В послевоенные годы ученый излагал на письме едва ли не все предстоявшие ему выступления, включая лекции. Почему? Потому что ему была недоступна устная речь? Странное предположение! Нужно было видеть и слышать Венедиктова при исполнении обязанностей руководителя комиссии по критике первого проекта ГК СССР, чтобы получить истинное научное наслаждение от его не только неопубликованных, но подчас и неподготовленных многочисленных, иногда достаточно подробных, выступлений! Важно также учитывать время его речей, когда недоумение, вызываемое одним словом, могло послужить поводом для политических обвинений. Что же удивительного в том, что ученый стремился в любом случае быть способным доказать подлинную истину? И кто виновен в излишней письменности – он или его эпоха? Могут спросить, зачем нужна письменность для большой аудитории, если без нее обходятся в petite committu (в аудитории малой)? Помню,