Избранные труды. Том IV - Олимпиад Соломонович Иоффе

Когда много лет спустя мне самому довелось выйти на кафедру, я следовал примеру Вознесенского и Аскназия: старался говорить логично и легким языком, меняя лексику для необходимого повторения. Студенты быстро привыкали к этому стилю, и он, как говорили мне, никого не угнетал.

До того, как у нас появились личные контакты, Аскназий в моем представлении был замкнут в своих интересах одними лишь проблемами любимой науки. Но когда, возвратившись с войны, я начал под его руководством работать и потому часто встречался с ним у него дома, я понял, что этот человек умел находить все, что его интересовало, и радовался найденному, как неприхотливый ребенок.

Помню, однажды он провожал меня к выходу, как вдруг жена его воскликнула:

– А знаете ли вы, что вашпрофессор не только ученый, но и первоклассный певец!

– Не только не знаю, – ответил я, – но даже не представляю.

– Муня (так она называла своего супруга), ну-ка, покажи своему ученику, что ты умеешь!

И до меня донесся очаровательный бель-канто, с большим мастерством исполнивший знаменитую арию из «Любовного напитка» Доницетти.

Некоторое время спустя я пришел к нему вечером на очередное занятие. Он сидел у телевизора и с улыбкой смотрел выступление Утесова.

– Как! После Доницетти Утесов? – воскликнул я.

– А почему же нет? – возразил он. – Музыкальному слуху и мастерству Утесова могли бы позавидовать и многие исполнители классики. Мне же он не только нравится, но и напоминает мою молодость в Питере, когда его звезда только восходила.

Впоследствии таких сюрпризов было немало. Как-то придя преждевременно, я начал знакомиться с обширной библиотекой ученого. Ее одной было достаточно, чтобы узнать, как многообразен в своих книжных поисках этот поразительный мастер, и больше я никогда не выражал удивления исходившим от него неожиданностям. Как и все талантливые юристы его времени, Самуил Исаакович издал в 20-х годах очерки по хозяйственному (гражданскому) праву, а совместно с Б. С. Мартыновым книгу на самоновейшую тему о сочетании гражданского права с государственным планированием. Эта тема стала центральной в цивилистической науке и потеряла свое значение лишь во времена перестройки Горбачева и Ельцина.

Но при всем значении этих проблем сам Аскназий не считал их важнейшими. Под влиянием Маркса талантливый Пашуканис пытался найти в правоотношении клеточку права, из которой могли быть выведены все компоненты юриспруденции. Аскназий также считал, что аналогичное открытие должно быть сделано в отношении гражданского права. По его любимому выражению, цивилисты до сих пор лишь описывали цивилистические явления, а задача состоит в том, чтобы вывести их объективную закономерность. Следуя этой идее, он постоянно печатал статьи и выступал на научных конференциях, вначале описывая избранное гражданско-правовое явление, а затем отыскивая его скрытую за внешним явлением внутреннюю закономерность.

Следуя такому методу, он написал много работ о соотношении логической науки и гражданско-правовых конструкций, о взаимодействии индукции и дедукции в выявлении сущности гражданского права и др. Эти проблемы легли в основу его успешно защищенной докторской диссертации после того, как он отклонил предложенную ему докторскую степень на основе его блестящих работ по жилищному праву.

Но ту проблему, которую профессор считал единственно центральной, он так и не довел до конца. Слишком сложная задача, чтобы ее мог разрешить один человек в пределах оставшегося ему немногим более десятилетия.

Свою идею фикс он пытался распространить на всю гражданско-правовую тематику. Это особенно было заметно при обсуждении первого проекта Гражданского кодекса СССР, работой над которым руководил А. В. Венедиктов, когда в рамках критики проекта, составленного представителями комиссии, группа ленинградских ученых разработала свой собственный проект. Ему не суждено было стать законом. Вместо единого общесоюзного кодекса в 1961 году были приняты общесоюзные Основы гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик, а в соответствии с ними – республиканские Гражданские кодексы 1962–1964 гг. Самуил Исаакович как постоянный член названной комиссии занимался не столь обсуждением отдельных юридических конструкций; сколько настаивал на их конкретизации в данном законе. Так появились введения не юридические, а программные к законам, изданным впоследствии.

В конце 1952 года я решил навестить Аскназия накануне его смерти, ни у кого не вызывавшей сомнения. Он еще бодрился, пытался говорить об абстракциях, но по всему было видно, что это последние его всплески. Атмосфера была тяжелой. Поэтому совершенно неожиданной оказалась тирада умирающего, обращенная ко мне:

– Олимпиад Соломонович, вы рассказывали мне интересные истории о «логове врага» (имелась в виду гитлеровская Германия). Но онижебыли живыми людьми. Иих должно было тянуть кобщечеловеческому времяпрепровождению. Не так ли? Что же было в этом времяпрепровождении – те же «Sig hile» или что-нибудь более существенное? Ну, например, музыка! Была ли она в их употреблении?

Я ответил, что, конечно, была, иневтраурном, аввеселом исполнении. Впоследствии эта музыка настолько широко распространилась, что ее пели люди, далеко отстраненные от главной штаб-квартиры фюрера.

– Вы помните что-нибудь из этой музыки? Вон там рояль, спойте мне какую-нибудь вещь.

Я не был даже средним певцом, и мысль о выступлении с певческими экзерсисами перед моим учителем даже во сне не приходила мне в голову. Но пригласил меня к пению мой высокочтимый мэтр, заканчивая жизнь и желая умереть с песней. Какими бы ничтожными ни были мои певческие способности, отказать было невозможно.

И я запел ходовые песни немцев тех времен: «Du stehst nicht in Adressburch» и «Lily Marlen», песню которую придумали немцы, но к их горечи исполняли англичане. Хозяин заснул. Гости удалились. Они видели егов последний раз.

3. Мартынов

Этот высокообразованный профессор, когда-то сверкавший разносторонними цивилистическими познаниями и полемическим талантом, ко времени нашей встречи и еще более по ее окончании говорил уже хриплым старческим голосом, не всегда понимая, что он должен сказать и с каким вопросом к нему обращаются, но своими интеллектуальными задатками и обширностью знаний он по праву вошел в золотую когорту ленинградских цивилистов. У него не было собственных аспирантов, и он привлекался для работы другими профессорами по проблемам, составлявшим именно его специальность и познанным им гораздо глубже других. Таковыми были авторское право, получившее новое обогащение ипервое в стране полное историческое описание в докторской диссертации профессора, а также колхозное право, которое он читал во время пребывания юридического института в Джамбуле, придав ему яркуюцивилистическуюокраску. Он очень много работал, с раннего утра до позднего вечера, и чтобы выдержать такую нагрузку пополудни ездил часок на велосипеде и часок спал, как говорил он сам, pour couper le jour en deus. Особенно существенную роль в аспирантской подготовке Борис Сергеевич играл на стадии приготовления к сдаче кандидатского минимума и написания диссертации. От него можно было получить библиографическую помощь, а также консультации по многим вопросам о взглядах на отдельные правовые явления ученых прошлого, которых либо не заметили другие, либо давно забыли о них.

Особенно интересен был он в полемике: не выходил из себя и, благодаря высокой интеллигентности и природному спокойствию, никогда не позволял себе терять равновесие. Таким его видели не только до, но и после ареста в паре с Магазинером. Даже не соглашаясь с аспирантом, профессор обычно отыскивал положительные стороны в его ответе и лишь после этого переходил к мягкому тону своей полемики. То же наблюдалось в разборе неверной судебной и арбитражной практики. Помню спор по виндикационному иску, удовлетворенному арбитражным органом только потому, что предъявил его собственник, без выяснения других обстоятельств, при которых собственник мог только защитить свое право. Борис Сергеевич критиковал арбитраж в том же тоне, что и аспирантов, но его принципиальная позиция была на стороне закона и направлена на улучшение арбитражной практики.

В конце жизни ученый был прикован к постели и пролежал несколько лет. Поэтому он многими был забыт, и на его похоронах, кроме родственников, присутствовало три профессора и я. Как отличались эти похороны от похорон Аскназия, который перед смертью болел, но не столь продолжительно, и память о нем сохранилась, а проводы его, вопреки запрещениям, были отмечены длинным шествием почти по всему Невскому с поворота к кладбищу на углу Литейного проспекта.

4. Райхер

После завершения общей части гражданского права и права собственности Аскназием на смену ему пришел Владимир Константинович Райхер. Помню холодное зимнее утро, полутемную аудиторию, вобравшую в себя наш курс, и появление человека немногим более чем среднего роста, который, взойдя на кафедру, вынул из портфеля академическую шапочку и покрыл ею