Осада (СИ) - Кирилл Берендеев

Бахва открыл дверь и выскочил во двор дома, быстро оглядевшись. На въезде, как ни удивительно, никого не было, это зародило в нем нехорошие предчувствия. Он снова огляделся повнимательнее. В этот момент до его слуха донесся негромкий гудок. Кажется, с вокзала, находившегося на той стороне Риони, уходил поезд, прощаясь с городом. Словно бы навсегда.

– Слишком уж тихо, – произнес и Иван, переминаясь с ноги на ногу и не зная, куда себя деть. – Это и есть ваше место назначения? Долгонько ж мы сюда добирались.

– Отчасти и по твоей вине, – тут же заметил Важа, но смолк под взглядом Мананы. Она первой, опираясь на плечо Бахвы, подошла к двери, не центральной, нет, то была простая обманка, за дверью находилась кирпичная стена, Манана подошла к черному ходу. Нажала звонок. А потом удивленно дернула головой.

– Здесь открыто.

– Не может быть! – следом за ней подтянулись и остальные, убеждаясь в ее правоте. Бахва осторожно заглянул внутрь, на всякий случай держа карабин наготове. Произнес три слова пароля, заготовленных как раз на случай экстраординарный, вроде этого, но ему никто не ответил. Он резко распахнул дверь – все та же тишина – и нерешительно сошел по ступенькам вниз. Секунду или две до оставшихся во дворе доносились только его неуверенные шаги, а затем…

– Пост оставлен… – Бахва появился на пороге, взъерошенный, потерянный, не понимающий, что происходит. – Кажется тут никого нет.

Важа рванулся вниз, пробежал коридорчик, стал подниматься по лестнице. Да, и следующая железная дверь оказалась открытой, и там ее встретил лишь сквозняк. На посту ни души, кабинка оказалась оставленной, на полу валялись лишь клочья разорванной газеты. Он поднял их – газета была датирована девятнадцатым числом. Вчитался: заголовок под шапкой гласил: «Кутаиси под натиском мертвых». Важа взялся за красный телефон охраны. Он не отвечал, но Важа все равно произнес несколько фраз в трубку. Молчание было ответом.

– Здесь точно никого нет, – заметил Иван, помогая Манане добраться до места и конвоируемый Бахвой, внезапно решившим соблюсти субординацию. – Ваши эвакуировались, причем довольно спешно. Надо тут все осмотреть. У кого-нибудь есть предположения о передислокации?

– Абонент недоступен, – нервно произнесла Манана, вынув из внутреннего кармана куртки телефон. Она связалась еще с несколькими номерами, потом передала сотовый брату. Тот позвонил куда-то, покачал головой и набрал номер одного из кутаисских знакомых. И снова тишина.

– Действительно никого, – неохотно признал он. – Иван прав, надо осмотреть комнаты.

Они разделились, прошли по коридору в разные стороны, осторожно открывая каждую. Кабинеты не были закрыты, на этом этаже они никогда не запирались. Бахва внимательно заглядывал в каждый, но видел лишь пустые полки, да редкие книги, оставленные, чтобы не брать лишнюю тяжесть с собой. Все походило на то, что собирались в большой спешке, на полу валялись листы бумаги, чистые и заполненные: циркуляры, распоряжения, все, в основном, от высшего руководства, пришедшие по факсу из Тбилиси. О секретности никто не думал, не до того было.

– Я слышал, батоно Ираклий говорил как-то, что здание должно быть эвакуировано в течении семи минут. Включая всю документацию, – медленно произнес Бахва, разглядывая последний кабинет на этаже. Следующим шла уборная, вот она почему-то оказалась заперта. Выбив дверь, он понял причину – неисправная канализация. Запах, стесненный было в четырех стенах, вырвался наружу. Он закашлялся и спешно закрыл дверь.

В этот момент все услышали еще один гудок уходившего поезда. Все обернулись на окно и долго вслушивались в тишину.

– Мне кажется, – произнес Иван, но не закончил фразы. Бахва предостерегающе поднял руку. Нет, показалось.

– Мы разделимся и осмотрим верх. Вы оставайтесь тут, – сестра не стала спорить, осталась в обществе Ивана, Бахва и Важа поднялись на второй этаж. Там находилось начальство, архивы, словом, все самое ценное, что было в здании, а потому доступ туда преграждала сперва железная решетка, тоже незапертая, а за ней, еще один пост и пластиковая пуленепробиваемая дверь. Вот только ее зачем-то аккуратно сняли с петель, так что она оказалась просто приваленной к проему. Бахва вошел и оглянувшись, немедля догадался о причине: дверь не открывалась полностью, мешал прут, вваренный в стену, чтобы вынести материалы архива, потребовалось спешно срезать портативным автогеном петли.

Важа открыл дверь архива. К удивлению обоих, он не был пуст, исчезли только бумаги, а вот диски остались во множестве. Сейчас они просто валялись в беспорядке на полу. Бахва поднял один, на нем маркером было написано одно слово: «наблюдение», и дата. Последняя, как он убедился, сделана недели две назад. Неужели столько прошло времени с момента отъезда? Вряд ли. Тогда кого и за кем это наблюдение?

Он положил диск на телевизор, хотел было включить, но электричество не работало. Проверив питание, он убедился: здание отключено. Но на такой случай должны быть резервные генераторы, в подвале, там же можно и подключить.

Он спустился вниз, искать оказалось недолго. Рубильник находился на видном месте, в закрытой коробке с красной молнией, на нее наросло столько пыли, удивительно, неужто резервным питанием ни разу не пользовались, ведь столько отключений было на его памяти. Или центру не могли позволить сидеть без света даже при Шеварднадзе?

Бахва опустил рубильник, пустой подвал разом осветился, он стал подниматься наверх. И тут услышал звук заводимого мотора.

Сердце упало, ну конечно же, как же он так. Бахва поспешил наружу, так оно и было, из двора выезжал их «Москвич», в нем находилось человек пять, не меньше. Сверху они успели набросать чемоданы на решетку и теперь газовали, мчась к концу улочки, к первому попавшемуся мосту через Риони, куда подальше. Прочь из города.

Он медленно вернулся. Ругнув себя, остановился, ведь надо же до чего голова перестала варить, когда вошел в центр и увидел весь этот разор, что даже оставил карабин в подвале. Выскочил почти безоружный – ну и чем бы он мог остановить угонщиков, пистолетом Макарова? Ругаясь на русском, как самом приспособленном для этого языке, Бахва спустился в подвал, поднял аккуратно приставленный к стене карабин, вернулся. И тут же столкнулся со скатившимся с этажа Важей.

– Что там случилось? – в этот момент к нему подошли Иван, в безусловном теперь уже сопровождении Мананы. Сестра ступала только на одну ногу, опираясь на широкое плечо русского.

– Машину угнали, – просто ответил он. Важа покачал головой. – Дурак. Моя вина. – Манана положила руку ему на плечо, он стряхнул, недовольный и ей, и, еще больше, собой. Повернулся к Важе. – Ты нашел что без меня?

– Странный диск, вернее, их несколько. Пошли, я тебе покажу.

– Я с вами, – немедленно сообщила сестра оглядываясь на Куренного. Бахва заметил, что ботинок ее вывихнутой ноги расшнурован и снят, а сама сильно опухшая голень тщательно перевязана бинтами, которые Манана совсем не так давно, словно предчувствуя, взяла в разоренной аптеке. Он посмотрел на Ивана, но ничего не сказал. Медленно стал подниматься за Важей. Куренной поднял на руки Манану, понес наверх. Бахва успел отметить, что винтовка Мананы теперь болталась на плече Ивана. И снова смолчал. Просто потому, что не знал, что сказать им двоим.

Они прошли на второй этаж, включенный Важей телевизор заработал, заглотил диск с лаконичной надписью «Репетиция» – таких было несколько и все на перезаписываемых носителях.

Важа включил запись. И замер. Знакомые кадры. Слишком знакомые.

На экране человек в форме абхазского ополчения медленно снимал с голов пленных мешки, стоявшие на коленях, спиной к камере, лицом к унылой кирпичной стене, грузинские ополченцы, оглядывались, жмурясь от слабого света тусклого неба. Хмурые облака, попавшие краем в камеру, грозили вскоре разразиться сильным ливнем. Послышались знакомые слова зачитываемого на абхазском приказа. Важа сжался, он нашел полную версию того, что причиняло ему боль долгие годы. Или чем причиняли ему боль, сейчас уже неважно. Впившись в экран взглядом, он не мог даже сморгнуть, чтобы не пропустить малейшего движения, жеста, слова. Вот сейчас будет произнесено на русском: «Привести в исполнение», – голосом, врезавшимся ему в память навсегда, засевшим в подкорке. Затем некто в абхазской форме рядового, с лицом, закрытым черным платком, начал тыкать в лица пленных автоматом, вдвоем с напарником, тот что-то произносил, только сейчас удалось услышать, что – на смеси русского и абхазского, он в последний раз обругивал пленных перед тем, как дуло автомата коснется щеки или макушки. Те дергались, переживая несостоявшуюся смерть. А следом шла смерть настоящая. Офицер, старший лейтенант, здоровяк, этакий богатырь в новехонькой российской форме, подходил следом к каждому и аккуратно стрелял в затылок. Камера старательно обходила его лицо. Важа дергался от каждого выстрела. Манана отвернулась. Бахва стоял в стороне, стараясь и смотреть и не смотреть на экран. Иван скривился, нервно пожимая руки, будто озябшие в комнате, куда с экрана стекала холодными каплями смерть.