Осада (СИ) - Кирилл Берендеев

– Наверное, хорошо, что она не услышала окончание. Все это, то, что ты принес… одна грязь и только. А ей достаточно было услышать первое.

– Грязь, – согласился Иван. – Мы все в грязи.

– Именно, – шум внизу стал сильнее, возможно, дверь начинала подаваться. Манана снова очнулась, попросила пить, и, вспомнив, подала руку Ивану. Он сжал ее бережно, потом осторожно нагнулся над девушкой. Она что-то прошептала прямо в его губы, он так же тихо ответил. Бахва попытался отойти, ноги не слушались. Слишком сильно устал.

Неожиданно Иван поднялся. Вместе с его сестрой, как только сил хватило. Обняв, едва держась на ногах, он обернулся к брату.

– Бахва, у тебя должна быть граната. Дай.

Он вздрогнул. Значит, все. Она уходит. С другим. Он ждал, что это произойдет, в любом случае должно произойти. Но что вот так, в самом конце пути. Не верил, не хотел верить. Слишком привык к ней. К тому, что она всегда рядом, всегда придет на помощь, выручит, прикроет. Как странно, он всю жизнь пытался стать самостоятельным, избавиться от назойливой сестринской опеки, и только теперь понял, что никогда не нуждался в ней больше, нежели сейчас. Бахва беспокойно взглянул на Важу, но тот молча отвернулся. Молодой человек уже давно молчал, заперев в себе все чувства. Он все равно верил в вертолет, но дальше вертолета себя уже не видел. И никого не видел. Вот удивительно: этот диск, словно на нем строился весь его мир, оказалось, достаточно было выдернуть его, и мир рухнул, и ничего не осталось взамен. Только вертолет. А зачем он теперь, зачем?

Бахва подал гранату, Иван прижал Манану крепче, выдернул обручальное кольцо – собственные слова Куренного, и спокойно шагнул вниз. А внизу….

Когда грохот стих, Бахва тихо сказал.

– Важа, прости, у меня оставалась только одна. Им она была нужнее, – на что Важа согласился, не разжимая белесых губ, кивком головы. – Будем ждать вертолет? – снова кивок. – Хорошо, будем ждать вертолет.

И вертолет прилетел. Через несколько дней появился над Кутаиси, стремительно пролетая над городом. В нем находился глава парламента Грузии, вместе с семьей спешно перебиравшийся в Батуми. Пилот заметил грузинский флаг на крыше дома, – что это за здание, объяснять не надо было, – а рядом с ним, два тела. И еще несколько внизу, их давно сгрызли собаки. Зомби нигде не было видно.

– Гия, посмотри, что там, – сказал он стрелку, сидевшему на месте второго пилота. Вертолет сбавил скорость, сделал круг над зданием. Пилот пристально всматривался в тела.

– Убиты. Несколько дней назад. Друг друга, наверное, – предположил он. И отложив винтовку, развел руками. Спикер коснулся плеча пилота:

– Ну что же мы застряли, летим.

Вертолет поднялся и, набрав скорость, поспешил вслед за заходящим солнцем.

74.

За Карлсоном пришли около трех пополудни. Позвонили, а затем начали стучать в дверь. Словно не терпелось. Отец открыл, в узкую прихожую ввалилось двое ментов, один, не дожидаясь, одел Карлсону наручники, другой сообщил о задержании до разъяснений. Отец хотел что-то спросить, но внезапно осекся.

А затем началось странное. Когда Карлсон прибыл в отделение, задержанных там скопилось уже тьма. Мат, галдеж, недовольные вскричи, чей-то почти детский плач – все смешалось в сумбурный рваный фон, какую-то нервную синкопу, от коей выть хотелось уже через минуту.

Милиционеры, приведшие Карлсона, не стали долго разбираться, их вытащили по рации обратно и погнали на Бунинскую аллею. Не стал особо разбираться и дежурный, составляя протокол задержания. При себе у Карлсона ничего особенного не было, забрали только мелочь, часы, шнурки от ботинок и ремень с мощной железной бляхой. Тут же запихнули в камеру. Народу было порядочно, Карлсон, затюканный поточным методом обыска и сортировки, не сразу вспомнил о необходимости представиться. Да впрочем, представляться было особо некому – в камере и так находилось около десяти молодых людей в возрасте от шестнадцати и до двадцати пяти лет максимум. Все растерянные, обозленные, еще не пришедшие в себя. Громко переговаривались, не обращая внимание на рявканье из коридора, будто провоцируя и без этого задерганных милиционеров, принявших на себя всю эту людскую массу и распихивающих по переполненным камерам.

Прошло часа три, камера заполнилась до предела. Вернее, выше всякого предела, в ней уже находилось человек двадцать, так что сидеть можно было только на корточках или по-турецки. Вытягивали ноги по очереди или подкладывали под чужие. Духота установилась страшная, несмотря на прохладу, веявшую из окна. От немедля заполнившейся параши поднимался невыносимый смрад. Кто-то потребовал сменить, но на шум только матюгнулись из коридора и сообщили, что скоро дадут пожрать. Кого-то вырвало от одной этой новости. На допрос пока никого не вызывали. Не спешили, или, будучи заняты другими делами, спешно доделывали их, чтобы уже затем приступить.

Начали только около девяти. Выводили примерно на четверть часа, требовали сознаться в экстремистской деятельности, разумеется били, следователей, как сообщили первые ласточки, было всего трое, так что канитель надолго. Последним повезет, если их и отдубасят, то уже очень усталые люди.

Первые испытание прошли, молчали, несмотря на побои, издевательства, угрозы самые что ни на есть непотребные. Гребли по алфавиту, вроде как, но потом оказалось, что нет. Первых брали из ранее не засветившихся, чтобы уж точно раскололись. Но так получилось, что в камере «пряников» оказалось всего несколько человек – трое или четверо, им еще раньше популярно объяснили, что первые семьдесят два часа надо пережить как на допросах в гестапо. Молчать, и терпеть стиснув зубы, молчать и терпеть при любых обстоятельствах, потому что главное – пережить эту КПЗ. Потом, что бы ни случилось, пришьют срок, нет ли, неважно, потом будет либо воля, либо СИЗО, но все легче. В СИЗО скорее всего, вообще бить не будут, уже незачем, а главное, после карантина, можно получить вещи, очухаться, осмотреться, получить советы от бывалых, тех, которые там очень и очень долго сидят….

Карлсон неожиданно для самого себя же заикнулся о своем возрасте, впервые решился раскрыть рот за все время, на него посмотрели несколько свысока: не повезло тебе, парень, таких имеют по полной программе. Словом, крепись. Дверь открылась, назвали его имя, фамилию.

– К следователю, – добавил безликий усталый голос. Дверь еще чуть приоткрылась, звякнув о металлический прут, Карлсон протиснулся в коридор, его быстро подхватили и поволокли от камер в другой конец коридора, к деревянной двери, измазанной в углу черной краской, на допрос. Вот тут и произошло странное. Возможно, менты, забиравшие его, слишком спешили, возможно, он попросту потерялся среди других прибывших с Бунинской аллеи. Поскольку его обвинили в разжигании межнациональной розни, призыву к насильственной смене власти, экстремистской деятельности – но ни словом не обмолвились о вчерашнем нападении на сотрудников правоохранительных органов. Словно, действительно приписали к общей куче задержанных. Он молчал, выслушав следователя, тот устало скривившись, поднял дубинку, несколько раз шарахнул Карлсона по шее, а когда тот встал, помощник, стоявший сзади, попросту сбил его с ног и несколько раз саданул ботинками по почкам. После чего снова поднял.

– Подписывай, – безлико произнес следователь, кивая своему помощнику. Тот взял дубинку, приготовившись бить. Голова гудела от ударов, воздух едва прорывался в грудь, странно, здесь он казался еще более спертым, нежели в камере. Карлсон молчал, его снова ударили по почкам, вынудив встать на колени и скрючиться от дикой боли. А затем поставили сызнова, толкнули к столу. – Подписывай, – повторил следователь.

Карлсон молчал. Но молчал лишь потому, что боялся словами своими разбить иллюзию, столь удивительным образом соткавшуюся. Ему показалось, что обвинение в экстремизме куда лучше, чем в нападении на мента. Ему казалось, что так он безлик и, следовательно, защищен спинами сокамерников, ожидающих своего часа или уже отмучавшихся, ползающих по полу, пытающихся остудить свою ноющую колющую, пышущую жаром боль. Что все, что произойдет с ними, случится и с ним, «а всех не посадите!», – этот крик запомнился, врезался в память моментально. Он уже слышал о том, что произошло возле станции легкого метро «Бунинская аллея», это вызвало с одной стороны гордость за своих, в кои-то веки поднявшихся против беспредела блюстителей покоя власти, а с другой, боязнь, как бы отместка не оказалась чрезмерной. Впрочем, нападение да еще с оружием на мента, это куда серьезней. Тем более хача, у коего здесь полна малина родственников во всех нужных местах. Да вот хоть этот следователь, он ведь тоже не русский, кто знает, с каких гор его согнали. А потому за «националистическую рознь» он будет бить до собственного посинения. Можно только представить, что было бы, если бы он узнал правду, понял, что перед ним не пятнадцатилетний экстремист, а участник банды, напавший на армянских ментов.