За далекой чертой - Бронвен Пратли

Целую Бена в губы, наслаждаясь его нежностью. Как же не хочется уходить!

– Мне пора, но я скоро вернусь!

Снимаю форму с запеканкой с края плиты, где она охлаждалась, заворачиваю в полотенце и иду на улицу. По дороге останавливаюсь у входа в детскую – комнатку, куда переберется малыш через несколько месяцев после рождения, когда уже перестанет спать в плетеной колыбельке у моей кровати. Детская выкрашена в нежно-голубой. В углу стоят белая детская кроватка и пеленальный столик того же цвета, а по стене расклеены милые картинки с животными. Я представляю, как буду менять сыночку подгузник, как он заворкует и засмеется при виде наклеек, и к горлу подкатывает ком. Настоящий домашний рай, каким я его представляла чуть ли не всю жизнь. У меня скоро появится семья, о которой я грезила с детства.

Прохожу вперевалку мимо домашнего кабинета, замечаю у стола сумку с медицинскими принадлежностями, и внутри вспыхивает чувство вины.

«Надо работать. А не растрачивать время попусту».

Мысль призрачна и мимолетна. Да и не моя она вовсе: это папин голос разливается в сознании. Он часто звучит у меня в голове, подгоняет, подталкивает вперед. Требует, чтобы я стремилась к совершенству и не жертвовала всем ради материнства. Это самое слово – материнство – он произносит насмешливо. Странное дело: уж я-то знаю, как отец любит и уважает мою мать. И все же почему-то не желает мне свободной жизни. Так прямым текстом и сказал мне. Я в ответ заверила, что не собираюсь просиживать дни напролет в гольф-клубах, попивая вино, или организовывать благотворительные балы, но его это не успокоило. Он вечно твердит, что надо работать. Надо работать. Надо работать.

Зачем?

Я часто задаю ему этот вопрос, но он не отвечает. Только повторяет, что нельзя впустую проматывать талант, дарованный свыше. И кем же? Этот вопрос срывается у меня с губ следующим. Но и на него не находится ответа: папа не верит в Бога, как верю я, а значит, не может объяснить, откуда у меня этот самый талант, который пропадет зря, если я не буду работать.

Причудливые хитросплетения папиных убеждений, кажется, вьются вокруг идеи о том, что ценность человека заключается лишь в его достижениях. А я вот думаю иначе. Во всяком случае, почти всегда. Исключение – такие дни, как сегодня, когда папин голос в голове звучит особенно громко. В остальном же я твердо знаю, чего хочу от жизни: любви и семьи. Карьера тоже важна, и я охотно займусь ею, когда буду готова вернуться к работе. Но она не определяет моей сути.

Я очень хочу собственную семью, и чтобы папа навел мосты над пропастью, отделившей его от бабули с дедулей. Не знаю, откуда взялось напряжение между ними, но оно всегда рядом, как холодный и молчаливый страж. Папа жалуется на родителей и на свое детство, но, если честно, трудно поверить, что они обходились с ним плохо – ведь таких замечательных дедушку с бабушкой, как у меня, еще поискать. Может, он преувеличивает, а может, в этой истории есть детали, которые от меня скрыли.

Еду к бабуле. Сначала бок будто молнией прошибает, потом Арахис прицельно пинает мочевой пузырь. Первым делом заскочу в уборную, когда доберусь до места. Морщась от боли, сворачиваю на подъездную дорогу. Машина подскакивает на бордюре. Я ставлю ее рядом с бабулиным универсалом «холден-коммодор». На его заднем бампере краснеют пятна ржавчины. Из машины я выхожу вся потная, хотя в салоне довольно прохладно.

Прохожу с запеканкой в руках вдоль одной из стен дома и переступаю порог у черного хода – эту дверь бабуля никогда не запирает. Коридор ведет прямиком на кухню, куда мне и нужно и где бабуля всегда проводит дневные часы. Вот только сейчас за столиком ее почему-то нет. Убираю запеканку в холодильник и отправляюсь на поиски, заскочив по пути в туалет. Бабуля обнаруживается в спальне. Сперва я вижу только ее ноги – они торчат из-за кровати. Сердце екает в груди. Судорожно хватаю ртом воздух.

– Бабуль! – Падаю на колени рядом с ней.

Она в сознании и улыбается мне. Улыбка слабая и кривая, но от облегчения голова у меня так и идет кругом. Щеки у бабули мокрые от слез, глаза тоже блестят.

– Не волнуйся, солнышко. Что-то с лодыжкой, не могу встать.

Она обхватывает меня за плечи, а я как могу приподнимаю и тяну ее, и наконец удается посадить ее на пол у кровати. Сомневаюсь, хватит ли мне сил уложить бабулю на матрас, и тогда, будто прочитав мои мысли, она говорит:

– Не поднимай меня. Еще себе навредишь, милая.

– Я вызову скорую, – говорю я, с трудом вставая.

– Ни к чему их беспокоить. Думаю, обычное растяжение, пустяки. С минуты на минуту пройдет.

– Нет уж, пусть лучше тебя осмотрят как следует. Ты ведь живешь одна! А вдруг опять свалишься?

Она приподнимает бровь и кивает в знак согласия. Набираю три ноля[6], сообщаю оператору, что задняя дверь открыта. Потом звоню Бену, но натыкаюсь на автоответчик. Или муж в душе, или опять уснул перед телевизором. А потом начинается ожидание. Я сижу на кровати, а бабуля – у моих ног, закрыв глаза. Я глажу ее по голове.

– Расскажи хоть, что случилось, – прошу я.

Бабуля сглатывает.

– Я зашла в комнату, а краешек ковра то ли загнулся, то ли еще что. Я споткнулась и упала. А когда попыталась встать, нога так заболела, что я попросту не смогла. Хорошо, что ты именно сейчас заехала! Кто знает, сколько бы я еще так пролежала.

Ее справедливое замечание – точно удар ножом в грудь. Все так и есть. Именно этого я страшно боюсь с тех самых пор, когда дедуля перебрался в дом престарелых. Если с бабулей что-то случится, как я узнаю? За ней никто не присматривает, она наотрез отказывается переехать к мужу, «в то самое место». Остается только заглядывать к ней почаще, но навещать ее каждый день я не могу, а стоит только представить, как бабушка целую ночь лежит на полу совсем одна, мучаясь от страшной боли, и все внутри сжимается.

Бабуля подносит руку к моей щеке и касается кожи. Рука сжата в кулак, и внутри что-то есть. Беру ее за запястье и любопытно щурюсь.

– Что это у тебя тут, бабуль?

Из пальцев выпадает фотография. Та самая, с худыми, озябшими ребятишками. Именно ее я показывала дедуле, а потом